– Купец новгородский и дядько Некрас, старшина обоза с вятских земель, с людьми были.
– Что, – мотнул старик бородой на Соловья, – что, кроме боярина сего, взяли?
– Серебра, – ответил Неждан.
По столам пробежал ропот.
Князь сузил глаза, Путята резанул взглядом сначала Соловья, потом Неждана.
– Серебра? – опять грохнул старик. – А где ж оно?
Из-за Нежданова плеча выскочил купец, земно поклонился и, прижав к груди шапку, быстро заговорил:
– Меж людьми по Правде поделено, княже. Там и не было много…
Путята опять мазанул по заворочавшемуся Соловью глазами.
– Кто таков? – спросил князь.
– Купец новгородский Гостила Пленкович, в крещении Григорий…
– Пленкович? – вдруг опять загрохотал старик. – Пленко Селятича сын?
– Так, воевода! – снова закланялся и зачастил купец. – Так, Добрыня Малкович! Двор на торговой стороне, через Волхов, прямо от твоего терема на Перыне…
– Знаю! Добрый купец! Гостем в Заморье и к финнам ходил, и в хазары, – сказал Добрыня князю. – А что, жив Пленко?
– Две зимы как нет…
– Большой был купец… – словно вспомнив о своих годах, слегка затуманился старик.
– Что на торжище привёз? – смерил новгородца взглядом князь.
– Меха, рыбий зуб, сукна из Заморья, алатырь[83] от эстов[84]. Дозволь, княже, тебе, Добрыне Малковичу и боярам ближним дары поднесть?
– Поднеси, – с опять проступившей кошачьей ленцой ответил князь.
Купец метнулся к проходу и выскочил уже с кожаной торбой.
– Воеводе нашему, Добрыне Малковичу, нож с рукоятью резного рыбьего зуба! Ближникам твоим шкурки белых лис с севера, а тебе, княже, алатырь-камень, самый больший, что добыть удалось, сквозь него солнце и через тучи видно!
Купец выхватил из торбы жёлтый тёплый камень с кулак величиной, оправленный хитро сплетёнными серебряными нитями, и поднял над головой прямо в падающий из окна луч. Камень ожил, наливаясь ровным светом.
Князь снова склонил голову благосклонно и вдруг спросил, как бросил:
– Велю гостем с моим товаром идти, пойдёшь?
– Пойду! – блеснул глазами купец. – Хоть в Царьград!
Князь опять качнул подвесками, чуть шевельнул ладонью в сторону и снова пронзил взглядом Неждана:
– А ты. Что принёс?
Неждан не знал, как ответить.
Перед глазами мелькнуло рассечённое на капище детское бледное тело, в уши ударил бесконечный, беспросветный над этим тельцем бабий вой…
«Что он принёс… Что принёс?!..»
По телу побежала ледяная дрожь, Парамон, словно предостерегая, переступил с ноги на ногу.
«Что принёс…»
– Вот… – выдавил он наконец сквозь начавшую трясти ледяную неистовость и потянул Соловья за ворот.
Монах в белом клобуке снова наклонился к князю, шепнул ему что-то и старый Добрыня.
– Знаю, – вдруг неожиданно мягко произнёс, однако, не гася взгляда, князь. – Знаю. И люди о тебе по селищам и посадам разнесли. Да только так ли страшен Соловей сей? А? Пусть засвищет…
– А пусть! – грохнул старый Добрыня.
– Пусть! Пусть! – загремело по столам.
И Неждан только сейчас заметил меж бояр и ближних воинов женщин.
Соловей ужалил зелёным змеиным глазом Путяту, упёрся им в княжий взгляд, резко встал, шарахнулась сидящая у столов собака, а он, выставив вперёд бороду, выкрикнул:
– Не ты полонил, не тебе требовать!
Путята сжал в нитку губы.
– Не мне?.. – осклабившись, переспросил князь, смотря, однако, как рысь на гадюку. – Требуй ты, – кивнул он Неждану.
– Свисти, – коротко, сквозь неугасающую дрожь, сказал Неждан.
– Вели, князь, руки развязать и подать мёда! – гавкнул Соловей, с ненавистью вглядываясь в лица вокруг, задержался на Путяте.
Князь кивнул.
Неждан раздёрнул узел. Соловей, растирая запястья, ещё раз всмотрелся в лица. Челядинец поднёс ему роговую кружку и шарахнулся прочь.
В светлице стало так тихо, что было слышно, как возится, клацая зубами, пёс, ищущий блоху.
Соловей пил медленно, стреляя глазом. Акке перемялся с ноги на ногу.
Неждан ещё раз обвёл сидящих взглядом и вдруг остановился на синих распахнутых глазах, на румянце, губах, похожих на ягоды, что волок всегда из леса Годинко.
Эти глаза с опаской, ожиданием всматривались в Соловья, румянец под ними залил щёки, как рассвет нежно заливает небо на востоке. Ягодные губы приоткрыли ровные зубы.
«Как молоко на землянику капнуло», – подумал Неждан.
Под узорчатым летником[85] высоко поднималась грудь.
Неждан рассматривал вышитые по вороту цветы и узоры, и они казались ему частью, неотъемлемой и живой частью всего этого существа – этой пронзительной и ласковой, как весна, девы.
И вдруг резко, дико, острым железом в подвздошину раздался свист.
Выплёскивая всю свою обречённую ненависть, Соловей свистел в последнем припадке былого могущества! Свистел среди города, сделанного из порубленных насмерть деревьев, взывая остатки их зелёных душ к мести, к самой страшной мести – мести страхом.
Псы вздыбили шерсть, поджав хвосты и скуля. Сенная девка, прибитая к месту оторопью, уронила в проходе кружку.
– Seiðr! Seiðr![86] – полетело по столам меж сидящими урманами.
Многие хватались за железо ножей, за кресты, за спрятанные под рубахами от князя обереги.
