У Годинко заворочались кишки, Парамон стоял неподвижно, лишь побелел шрам, рассекающий его лицо. За Акке и наклонившим, как в буран, голову Гуди схоронился купец. Выкатив белки, ворочал шеей старшина. Князь отстранился, как перед змеёй, старый воевода дёрнулся и сжал кулаки.
Но не это видел Неждан! Черты той девы! Прекрасные весенние черты начали искажаться, скомканные животным ужасом ягодные губы сереть, глаза под стрельчатыми бровями блёкнуть, и он, сам некогда внушивший страх древней лесной жути и не чувствительный к ней, рукой, твёрдой, как лёд на реке, оборвал свист, ударив Соловья в скулу. Жёстко, коротко, без оттяжки.
У того мотнулась голова, он ничком, не издав ни звука, завалился на доски из некогда живых и шумных дубов, выпуская на них свою последнюю скудную жертву – слюну и кровь из раскрошенного рта.
Княжьи туманные подвески переливчато качались, псы скулили. Потные пальцы сжимали обереги. Но не это было главным! Синие, вновь набирающие весеннюю глубину глаза теперь распахнуты были только Неждану, только ему, и он смотрел в них, как в небо.
Что-то тёплое растеклось в его груди, растапливая, как оттепель, ледяной ком, всегда готовый взорваться в нём неистовым иглистым бураном. Смотрел, покуда мог…
Парамон скосил холодные, как вода, глаза на боярышню, и на переносице у него собрались морщины.
– Без замаха! – привставая, гаркнул старый Добрыня почти с восторгом. – Без замаха распластал!
– Прости, княже. Но это не всё, что сказать хотели, – заговорил брат Парамон, заступив Неждана от боярышни. – Неправды за твоей спиной не только Соловьём творятся. Покрывал его кто-то…
Последние слова потонули в ропоте и возгласах очнувшихся людей.
Князь, словно выпуская дикость, не сдерживая взгляд и голос, зарычал, вставая:
– Мерянина в колодки! С мешком на голове! И сторожить! А ты!.. – Он ткнул рукой в Парамона, помолчал мгновенье, словно подавляя рвущегося наружу зверя. – И остальные – за стол. После расскажете. Если неправда – конями порву…
– Мёда ему! – загудел Добрыня. – Полную чашу! – Потом словно спохватился и добавил: – Дозволь, княже? От твоего стола.
Князь кивнул. Неждану, высматривавшему только синь весеннего взгляда, с опаской обойдя слегка застонавшего Соловья, челядинец толкал в руки большую деревянную чашу.
Неждан потерял синие, манящие его, как птицу небо, очи, нашёл княжьи рысьи глаза, вжал пальцы в ребристые узоры и, склонив сначала голову, сделал глоток сладко-терпкого, кольнувшего нёбо мёда. Глотнул ещё, передал Акке, тот отпил, передал Гуди, Гуди макнул в чашу усы, протянул чашу Годинке.
Тот, боясь расплескать от бьющейся в ладонях дрожи, сжал чашу так, что пальцы овосковели, и, втянув в рот пахучую густую жидкость, понял, как же пересохло в горле, как хочется глотать и глотать… Но справился, ткнул ошеломлённо ворочающему шеей старшине, он оторопело глотнул и, не зная, что делать, протянул купцу, чинно, с поклоном допившему.
– А что же не сам всё выпил? – вновь по-кошачьи спросил князь.
– С ними, – ответил Неждан, – лихо хлебал, с ними мёд твой делю.
Добрыня одобрительно загудел, боярин Путята сидел прямой и твёрдый, как кол.
Дружинная стража уже тянула Соловья к проходу. Не зная, куда сесть, Неждан ещё раз обвёл столы глазами. Наткнулся опять на взгляд небесных глаз, застыл. Парамон подтолкнул его туда, где скрипели кожей ремней бородатые, прочерканные шрамами люди. Оба урмана и Годинко шагнули за ним. Купец уже ловко сидел за столом напротив, среди расшитых кафтанов и густых бород.
По столам опять понесли сытники, горячую птицу, булькающие меха. Зазвенели струной гусли.
Ни князь, ни воевода на Неждана больше не смотрели. Только Путята сверлил широкую спину в холщовой рубахе.
Из горницы тенью вышел Парамон.
Переговариваясь, ухмыляясь, чавкая, множество человек уставилось из-за стола на Неждана, на лапти.
Один из них каркнул по-урмански, другие грохнули хохотом.
Гуди подался вперёд, Годинко схоронился у него за спиной. Другой, указывая костью, что-то добавил. Неждан глянул ему в лицо начавшими помимо воли леденеть зрачками.
Тот, с бордовым, как червяк, шрамом на щеке, Сигурд, гаркнул сначала по-урмански, а потом ломано спросил по-славянски:
– Ты воин?
Вперёд шагнул Акке, взял со стола роговую кружку, заглянул в неё, вытянул пальцем волос, молча поднёс к губам. Но пить не стал, протянул вперёд, на предплечье у него тускло сверкнул браслет. Сигурд молча смотрел на Неждана, а потом вдруг ткнул своей кружкой в кружку Акке так, что брага качнулась, расплескалась, шипя, и выпил. Те, кто сидел ближе, загомонили, полезли стучать своими чашами и резными ковшами. Гуди подпихнул к столу Годинку. Огромный дядька с детскими глазами и соломенными усами под сломанным носом совал ему наполненный коричневатой пеной резной ковшик, гудя по-славянски чисто:
– Выпей с нами! Славно…
Владимирский старшина топтался сзади.
– Не пьёшь. Почему? – спросил вдруг сидящий рядом с Сигурдом седеющий человек.
