Неждан помолчал, рука дёрнулась почесать по-отцовски затылок, помочь выскрести из головы правильные слова, но он её сдержал и тихо ответил, глядя в чарку, что сунул ему Акке:
– С живыми всегда выпить успею. Как пить с теми, кого уже нет?
– Мёртвые не возвращаются, – проговорил седеющий.
– Вернуть не смогу, – так же тихо ответил Неждан. – Помнить – буду.
Перед глазами встал запрокинувшийся назад лучник Девятко, захлёбывающийся собственной кровью, смятые, исколотые дружинные из Чернигова и глубоко сидящие под каменным гладким лбом пытливые глаза Ингвара. В груди словно пробежала позёмка.
Седеющий проницательно посмотрел на Неждана и проговорил:
– Возьми Öl, протяни в воздух, и те, кто перешёл Bifŕst[87], выпьют с тобой.
Делая глоток колючей влаги, Неждан вспомнил слова вышедшего Парамона: «Не пей эль чистым».
Годинко уже сидел за столом между Гуди и огромным дядькой, старшина пристроился с краю и всякий раз, прежде чем глотнуть из кружки, ворочал шеей и оглаживал бороду. Акке сидел в гуще урман.
– Зачем стоять? – проговорил Сигурд. – Садись, где место есть.
Неждан нашёл глазами пространство между людьми и втиснулся.
Едва сев, услышал над собой:
– Куда впёрся? Тут я сиживал!
Развернувшись, Неждан выбрался и, не поднимая головы выше серебряной застёжки, сколовшей зелёный плащ, ответил:
– Прости, не видел.
Шагнул в сторону. И тут же получил твёрдый тычок в грудь.
– Навозом, поди, лавку извозил!
Неждан поднял взгляд на кудрявую бородку, на пухлые кривящиеся губы, но в глаза заглядывать не стал.
Вновь, в который уже раз за сегодня, в нём шевельнулся огромный морозный зверь. Он борол его в себе, сжимая в кулаки задёргавшиеся пальцы, смотрел внутрь себя.
Сидящий справа урман, жующий сытник, недовольно на них покосился, седеющий ткнул Сигурда и показал глазами. Но Неждан того не видел, всё внимание его было на готовой вот-вот пробиться наружу крепнущей ледяной ярости.
– Что встал? Лавку оботри – и пошёл, пёс!
Услышал ещё Неждан и наконец поднял взгляд на молодое, брезгливо сморщенное лицо.
– Пшёл…
Слушая наставления от здоровенного дядьки, как надо пить, Годинко понял, что-то произошло, когда Гуди вскочил через лавку и, толкая привставших людей, полез туда, где взметнулся зелёный плащ.
Неждан не сдержался. Помимо воли его рука врезалась в презрительно кривящиеся губы, а ноги бросили вперёд – добить!
За столом зашумели, зацокал седеющий, отмечая скорость и силу удара.
Неждана обхватили поперёк тела чьи-то руки. Он ощерился, обернулся.
Морщась от боли в незажившем плече, его держал Гуди и говорил, говорил по-урмански.
Расталкивая воинов, шагнул брат Парамон, схватил Нежданово лицо в ладони, заслонил всё вокруг и произнёс.
– Здесь я. Это я, сыне. Я. За мной иди. Мы идём сейчас…
Неждан заворочал глазами, как ослеплённый молнией. Один из воинов поднял на ноги того, в зелёном плаще. Кровь залила ему бородку, испачкала плащ.
– Смерд!.. – зашипел он и полез за ножом.
– Сядь! – вдруг рявкнул Сигурд. – И пей меньше.
– Вишь, – сообщил Годинке дядька, – укоротили-то боярыча! Славно…
И схватил за понёву пробегавшую мимо девку с блюдом.
За происходящим, уперев, будто во хмелю, в обширную грудь бороду, с высокого стола с одобрением наблюдал старый Добрыня.
И только сейчас Годинко заметил, что князя с ним рядом нет, нет и многих других за столами, и женщин почти не осталось.
Как кнут, резко мимо столов прошёл боярин Путята, а за ним плыла дева в узорчатом уборе.
Парамон увёл Неждана к проходу, в потёмки сеней.
Князь вошёл в низкую тёмную клеть, словно подбирающийся хищник. В качнувшийся огонь светильни жилистый мужик совал железный прут. Потел в кольчуге стражник, и сопел дородный человек в тафье на лысеющем черепе. Огонь дёргался, качался, коптил рывками. Воняло мочой, блевотиной.
Черниговский дружинный, сидящий у стены на лавке, дёрнулся встать. Князь пытливо ждал, пока тот через боль распрямится и поклонится. Мужик оглянулся и вновь принялся водить прутом в огне.
В углу что-то завозилось, дверь опять раскрылась скрипя, пламя подскочило.
Парамон ввёл Неждана.
– Жги, – коротко приказал князь, водя глазами по лицам, как рысь.
Мужик выволок из угла в худосочный свет оконца связанного Соловья, неторопливо разорвал на груди рубаху. Сдёрнул вниз и приложил к плечу горячий прут.
Соловей зашипел, задёргался, но рта не раскрыл, и глаз, горящий ненавистью, не зажмурил.
Чадно завоняло жжёным мясом.
У Неждана пробежала по спине ледяная дрожь, охватила затылок. Парамон сжал его ладонь.
Князь, однако, к Соловью даже не повернулся. Вперился взглядом в дружинного и тихо прорычал:
– Кто идти с обозом велел?
Дружинный, бледный от боли в израненном теле, от этого рысьего взгляда сглотнул:
– Боярин Гюрята с иными городскими старцами. Сначала татя забрать хотел. Когда монах сей не дал, велел Мстивою, полусотскому, нас с обозом вести.
– Мстивой… – повторил князь, то ли вспоминая, то ли запоминая. – Дальше!
– Мстивой тот завёл по дороге в засаду. За татей бился… Дружинных они первых порезали…
– А ты? Что ж ты жив?
