Путята вдруг успокоился, посмотрел на птиц, послушал, как они выводят последние коленца перед тускло накатывающимся закатом. Пожевал сухими губами и, почесав под так и не снятой шейной гривной, сказал:
– Возьми сколько потребно, Соловья ночью сегодня удавить надо. И дочь сюда кликни. А после Шумилу мне найди… Нет, сперва Шумилу…
– Да найден… – сморгнул по-птичьи Чиж. – А не жалко? – словно смекая что-то, сощурился он. – Своя кровь-то…
– Дурная, если смерду дал себя по щекам хлестать. Не зря я его до поры от себя дальше держал. Гюряте человека пошли.
– Уже скачет.
Шумила ввалился в светлицу через минуту, как из неё выскользнул Чиж.
Зелёного плаща на нём уже не было, на груди бурело пятно въевшейся в рубаху крови. Красивое лицо делали звероватым дёргающаяся ноздря и красные гуляющие глаза.
«Пьян, – с отвращением подумал Путята, однако чувств не выдал. – Дурная кровь… Все они таковы – от урманского корня… Зачем отец сестру за урмана отдал? Сам подох и её сгубил».
Но заговорил ровно и по-отечески, словно успокаивая, но так подбирая слова, что только раздувал и без того съедающее Шумилу пламя ярости.
– Князем опоясан, отступись… – почти ворковал Путята.
Шумила стоял, качаясь от жажды мести и хмеля. Слыша в дядькиных словах только позор, вдруг крикнул, не сдерживаясь:
– Это не только на мою, на твою голову! Бояр чистородных смерд в лицо бьёт! При дружине, при нарочитых мужах! При князе!
– Ав поединке совладаешь? – вдруг подобрался Путята, словно собираясь захлопнуть силок. – Люди много про смерда сего говорят…
Шумила запыхтел гнусным дыханием, заворочал глазами. Путята чуть поморщился, но так же ровно спросил:
– Или что надумал?
Шумила выдохнул ещё и гавкнул уже от двери:
– Надумал!
– Вот и славно… – едва слышно прошелестел сухими губами Путята ему вслед. – Вот и славно, что дурная кровь дальше мыслить не даёт, – добавил он ещё тише и подумал, смотря на дрозда, чистящего пёрышки: «Всё равно на него ничего не оставил бы».
В дверь словно впорхнул Чиж.
– Боярышню зови, – распорядился Путята. – И дверь оставь, вонь здесь.
Когда вошла, поклонившись, дочь, уже высвобожденная своими девками из тяжёлых складок затканной цветами парчи, в простой, но тонкой понёве, с косой в руку толщиной, Путята невольно залюбовался. Глянул в синие глаза, и словно что-то отмякло в его сердце. Едва заметно только Чижу он мотнул бородой и непритворно ласково сказал:
– Хорошо, что зашла…
– А почто звал-то, батюшка? – прощебетала боярышня, взмахнув ресницами.
– На тебя посмотреть, одна ты отрада. Да птицы… Гость новгородский мех лисиц снежных привёз, возьми, будет тебе зимой на опушку… Ступай, ступай.
Когда боярышня, поклонившись, недоуменно вышла, долго ещё смотрел на дверь, которую за ней притворил Чиж, и вдруг выдавил:
– На мать… Как на мать похожа… Её впутывать не буду, Шумилы хватит. Ты всё слышал?
Чиж дёрнул головой, а Путята, вновь очерствев, продолжил:
– Тайно у неё платок или цепочку возьми и отправь с холопкой, что покраше, к муромскому смерду. Пусть скажет, что боярышня завтра в ночь зовёт его. И Шумила пусть про то прознает.
– А смерд пойдёт? – приподнял бровки Чиж.
– Я ходил! – резко ответил Путята. – За такой же, как она… Бежал!
– А с чернавкой что?
– То сам знаешь, – воткнулся в Чижа непроглядными зрачками боярин.
Тот опять по-птичьи дёрнул головой.
Брат Парамон вёл Неждана не к гриднице, где пировал князь.
Через одни из многочисленных сеней, где Парамону на ухо пошептал что-то мешковатый монах, они пришли в длинный поруб с частыми оконцами под потолком.
В дальней узкой стене была широкая, сейчас открытая дверь.
Посередине стоял стол с лавками, по стенам лежанки. Над ними висел скарб и оружие. Частью в дверь, частью в дыру в низком своде тянулся слабый сиреневый дым от очага, по-урмански обложенного камнями прямо на земляном, засыпанном соломой полу. За столом сидели люди. Кто-то лежал у стен, кто-то возился у огня. Слышались смех, разговоры и мерный стук молота из недалёкой кузни. За порогом копошились куры. Пахло дымом и густым потом людей, привычно и долго носящих на себе толстую кожу и железо.
К Неждану сбоку подлетел хмельной Годинко, Гуди приподнялся с лежанки.
Парамон оглядел задымлённое пространство, кивнул чему-то и сказал:
– Здесь тебе быть пока.
И вышел.
– А вот, – зачастил Годинко, – места нам, спать! Я уж вещи развесил.
Он мотнул головой туда, где уже сел Гуди и где со стены свисали синие плащи обоих урман.
– Акке кольчуги их к кузне понёс, от ржи в бочке с песком катать.
После ночёвок в лесу среди всхрапывающих коней и звёзд, брызжущих серебром, пробуждений от птичьего пересвиста в холодящей, пропитанной росой рубахе здесь всё казалось Неждану чужим. От запахов до звуков. Он переступил лаптями, оглядывая исподлобья стены и людей.
А Годинко, увлекая за собой, между тем продолжал:
– Гриди, у кого семьи нет, тут живут. У остальных свои дворы. Я вызнал. Только тут многим семьи и не нужно… От княжьего стола кормятся…
