К очагу проскользнул холоп – худой отрок немногим его самого младше. Неловко удерживая в руках поленья, осторожно поклонился. Исподволь бросил взгляд на пояс, рукоять меча и по-мышиному завозился над углями и пеплом.
Этот покорный поклон, затаённая насторожённость почему-то всколыхнули в памяти слова Буревого… Мать Сыра Земля… Даже от неё сила…
Неждан распрямился и, глядя поверх возящегося в золе холопа, вышел на двор.
Там, уперев в утоптанную землю ноги, прочно стоял огромный Буревой, держа только тяжёлый некрашеный щит. Двое кружили вокруг. Тот, что был с копьём, вдруг метнулся, с боку целя Буревому в неприкрытые щитом рёбра. Не сходя с места, Буревой крутнулся, отбивая копейное жало, и тут же, ошеломительно быстро для такого огромного человека, подлетел к копейщику, толкнув его щитом в плечо так, что тот покатился по земле. А Буревой уже ринулся на другого, взмахнувшего мечом. Припал внезапно к земле, накрылся щитом и, оказавшись у ног своего противника на коленях, резко распрямился, толкая его щитом вверх. Меч плашмя бессильно стукнул по некрашеным доскам. А Буревой всё давил щитом вверх, кромкой под бороду, в самую челюсть. Потом отступил и, опуская щит, пробасил:
– Эко ты меня чуть не достал! Славно…
Воины у стены зацокали. Гуди даже хлопнул в ладоши. Годинко, подстёгнутый этим хлопком, вдруг крикнул:
– Научи! Дядька Мал, научи!
Буревой заморгал по-детски, ища глазами Рёрика, заозирался.
Рёрик посмеялся и выкрикнул:
– А и научи! Только чтоб славно!
– Славно? – растерянно переспросил Буревой.
– Иного не надобно, – строго ответил Рёрик.
Воины вокруг заухмылялись. Сигурд пролаял по-урмански, и все, ещё посмеиваясь, принялись разбирать щиты, палки и тяжёлые тупые копья.
Неждан, не зная, что делать, пошёл к Годинке, который топтался вокруг Буревого.
Жёсткая рука легла ему на плечо. Он развернулся. С тяжёлого, будто вытесанного из бревна, лица на него смотрели тусклые глаза. Рот, скрытый в такой же тусклой бороде, проскрежетал:
– Ты. Со мной пойдёшь, на кулаках.
Годинко, бросив взгляд на длинные, тяжёлые руки говорившего, поневоле хоронясь, шагнул за Гуди. Воины замолчали.
Неждан, не мигая, долго смотрел в глаза заговорившему, потом тут же сел и без слов принялся развязывать тесёмки лаптей, которые обул ещё в гриднице, дабы сохранить тепло от зябко шарящего по двору ветра.
Сигурд вклинился между Нежданом и покачивающим длинными руками воином.
– Прокша, – твёрдо произнёс он.
Прокша перевёл рыбьи глаза на Сигурда и прогудел, осклабившись, из бороды, как из омута:
– Не тревожься, сотник. Потешно буду бить…
Сигурд дёрнул шрамом на щеке, но ответил спокойно:
– Он потешно не сможет. Для таковых убить проще. Готов?
Неждан, уже босый, молча встал. Прокша помолчал, поводил головой и ушёл в сторону, как окунь перед щукой.
Воины между тем, разбившись на пары, заглушили все звуки грохотом сталкивающихся щитов, лязгом, сопением и выкриками.
Огромный Буревой-Мал, не зная, с чего начать, вертел перед Годинко щит.
Постояв, Неждан подобрал лапти, отошёл в сторону, чтобы не мешать. Присел было на сложенные у стены, предназначенные на дрова, не расколотые ещё колоды. Посмотрел, как ловок с топором Рёрик, как борется Акке с раскоряченным новгородцем, и вдруг, решив что-то, вывернул из поленницы колоду посучковатее, вытянул её перед собой на прямых руках и замер. Воины, расходясь, кивали друг другу на него бородами.
Ветер разметал вихры, защекотал глаз волосками. Неждан не дёрнулся, колода в руках не качнулась, только ноги стали мёрзнуть. Он потоптался и опустил колоду со стуком обратно. Руки не устали, но зачем, подумал, зачем упражнять их, коли Мать Сыра Земля силу и так даст.
Сев, он степенно обул лапти. Брат Парамон резко развернулся и ушёл в тёмный зев крыльца, от которого безмолвно наблюдал за тем, что происходило на дворе.
В тереме Путяты утро началось, как всегда, с хлебного запаха. Ещё затемно, при лучинах хлебная Веляна, огромная, осыпанная мукой, ставшей розовой от отсветов углей, баба, месила поднявшееся тесто, похожее на её колыхающиеся телеса. По переходам сновали дворовые люди, и в боярской горенке засвистали птицы.
Чиж порскнул из белёсого света подворья во мглу перехода и, оглянувшись, схватил своей лапкой за руку проходившую мимо статную девку. Вышивка на её груди оказалась перед его глазами, а там, под ней, пылала горячая со сна кожа.
Девка оторопело остановилась, чуть не вскрикнув. Чиж шикнул и, притянув вплотную, зашептал на ухо, обжигаясь о её крутое бедро:
– Боярышня просила… да так, чтоб боярин не прознал… воину молодому, что мерянского волхва на княжий двор приволок, весточку снести. Слышала, поди. Меня стража от ворот погонит, а ты передай. Вот… – Он, оглянувшись, высунул из-за пазухи белый шитый плат и ткнул ей, касаясь, будто ненароком, тугой груди. – Как пойдёшь по торговым рядам, сверни к княжьему терему, только никому не сказывай… Боярышня просила… Да скажи, что ждать будет, как огни погасят, тут, на подворье, где сено. Поняла ли? За то бисера отсыпать велит… А скажешь кому, сам с тебя спрошу.
