Вдруг с лавки поднялся тот самый огромный дядька с детскими глазами, что подливал Гуди и Годинке браги за княжьим столом, и, воззрившись на Неждана, загудел:
– Славно! Славно, братие!
Многие повернули головы, а дядька уже тормошил не замеченных раньше холопок, толкая их зачем-то к двери.
Неждан понял, отчего поднялась суматоха, когда вслед за остальными на широкий багряной кожи пояс с серебряными клёпками, охватывавший ему бёдра, уставился и Годинко.
Воины цокали языками, смотрели с одобрением, как Гуди, с восхищением, как Годинко. Но были и глаза, которые вспыхнули завистью, однако тут же погашенной улыбкой быстрее, чем в воде гасят лучину.
Холопки расставляли на столе птицу и мясо, пытаясь увернуться от хватающих их твёрдых ладоней.
– За Славу твою выпьем! – опять радостно прогудел дядька и указал на стол, где уже сидел Сигурд.
Неждан кивнул, но шагнул сначала к Гуди, помог ему подняться.
За столом опять загудели с одобрением. Гуди благодарно кивнул и тихо проговорил по-урмански, указывая глазами на меч, сделав рукой движение, словно отстёгивает его.
Неждан понял, отстегнул от пояса ножны и повесил рядом с синим плащом.
В здоровенную овальную чашу с искусно вырезанными коньками, зажав под мышкой мех, посечённый урман выдавливал локтем тугую коричневую струю. Пена шипела и поднималась облачком.
– Рёрик, сколько коров надоил, пока выучился? – захохотал кто-то.
За ним, рассекая бороды ухмылками, засмеялись остальные.
– Много! – неожиданно чисто по-славянски ответил Рёрик. – Только бешеных.
Садились не по старшинству. За столом мешались урмане и славяне.
Мешались и языки, но казалось, все понимают друг друга. Как наверняка без слов понимали, что делать, когда бились плечом к плечу.
Гуди и вернувшемуся Акке это было знакомо, для Годинки и тем более Неждана – внове.
Наполненную братину пустили по кругу чинно. Потом пили, как кто хотел. Смеялись и ревели, пригнали со двора холопа и заставили дуть в пищик.
Вечер сгустился за дверью лиловой темнотой, дым от очага стал розов. И всё, что помнил Годинко, это Неждана с собой рядом и тусклую через этот дым красноту щитов, висящих по стенам. А потом тут же за столом заснул. Тяжёлый, как гул тех урманских слов, которыми перебрасывались Гуди, Акке, Сигурд и ещё двое.
Неждан отволок его к лежанке, лёг по соседству, но спать не мог.
Маслянисто сизы и жёлты были отблески пламени на железе, которого тут было больше, чем где бы то он видел раньше.
И слишком много слов было сказано о нём…
То, что с каждым разом приукрашивая, нёс Годинко, уже и не казалось небылью. Это тревожило, будило уверенность, что он по-настоящему может быть страшен. Даже сим познавшим сечи людям. А завистливые взгляды, что бросали некоторые, он воспринял как страх и уважение.
Что-то новое шевельнулось в нём.
Что-то новое…
Да – он сам страх.
Это странно придавало сил. Позволяло смотреть на поседевших и заскорузлых от шрамов людей свысока…
Это была неизвестная ему до сих пор гордыня – страшная, как волчья яма.
На краю стола, над остывшим куском свинины, упёршись мокрой от браги бородой в пропотевшую рубаху, Сигурд слушал Акке.
В темноте у входа один из воев любил прямо на полу холопку. Кряхтел над её покорно распластанным телом, и огромный дядька, которого звали Буревой, но кликали Малом, осоловело водил бронзовой от очажного света головой и бормотал без смысла своё «Славно».
Акке приложился к кружке и переспросил:
– Как воины могли принести клятву бонду? Ингвару Улафсону перед смертью открылась о нём правда. Да, он берсерк. Это видели люди. Но он не безумен.
Ещё несколько урман, глядевших почти трезво, придвинулись по лавкам ближе. Акке откинул прядь с взопревшего лба и, ещё отхлебнув, продолжил:
– Норны вплели в нить его жизни железо славы, поэтому она крепче, чем корабельный канат. Знаешь, что он ещё год назад не мог ходить? Ползал на брюхе. И что сделал первым после побоища в селении, где сам руками рвал троих? Одарил серебром!
Акке вытянул вперёд руку, и в тусклом свете блеснул на предплечье браслет.
– А меч? У него рунный меч! Может быть, меч самих Вельсунгов![90] Такой меч не пойдёт в руку не отмеченному богами…
Урмане зацокали.
– Он даже в несмелых пробуждает отвагу! – не останавливался Акке.
– Ты прямо скальд! – ухмыльнулся Рёрик, опять ловко отцеживая из-под локтя брагу из меха в кружки.
– Даже будь я искусный скальд, – ответил Акке, – сил моей драпы[91] не хватит описать славы, данной богами.
Рёрик одобрительно осклабился.
Сигурд почесал алеющий от выпитого шрам на щеке и неожиданно спросил:
– Что скажешь про монаха? Того, что отверг наших богов?
– А вы, вы не отошли от них? – в упор глянул на Сигурда Акке.
Сигурд сузил глаза и, не мигая, ответил:
– Князь не неволит ходить в свою церковь. Многие носят символ распятого бога, но все мы помним, через что лежит дорога в Валгаллу![92]
