И отшатнулся в темь. Юркнул по лестницам на мужскую половину.
Шумила сидел на лавке мутный. Измятые мысли в его голове были похожи на воду, сморщенную ветром. Дверь, тихо скрипнув, отворилась, в неё просочился Чиж, держа перед собой кружку с ядрёным квасом. Шумила перевёл на него взгляд. Чиж часто закланялся, подвигая кружку вперёд, в самые руки.
– Почто, смерд, ломишься? – шершаво вытолкнул Шумила языком изо рта слова.
– Прости, боярич, – вновь закланялся Чиж, – да боле не к кому…
Шумила принял кружку, хлебнул. Смывая горечь и дрянь, квас укатился по горячим кишкам вниз. Пил долго, до конца, вздрагивал горлом.
Чиж следил за ним не мигая, а когда Шумила допил, закивал, задрожал пальцами, словно не зная с чего начать, затоптался. И, махнув прозрачной рукой, дробно начал:
– И я, и пращуры мои, не гневись, боярич, роду вашему служили. Ваш позор и наш…
Шумила заворочался. Чиж упал на колени, приговаривая:
– Не гневись, дай сказать… Боярышня с чернавкой весть муромскому смерду передала… Твой позор и мой…
Шумила ещё заворочался, зашарил зачем-то рукой по столу.
– А кому сказать?.. Сам вспомни – боярин Путята тебе вчера что говаривал? Отступись от смерда, он князем обласкан… А смерд один позор учинил, а сейчас другой удумать хочет! Я прознал, холоп муромский, как огни потушат, к боярышне придёт…
Шумила дёрнулся вскочить, но изломанное хмелем тело не послушалось, ещё и Чиж, обхватив ноги, заизвивался внизу.
Глаза у Шумилы покраснели сильнее, он выдавил:
– Сестру запереть! Чернавку – сечь, смертно!
– Погоди, боярич! – завозился Чиж. – Погоди, боярышне не говори. Упредить может…
Шумила наконец встал, отпихивая Чижа, и просипел:
– Думал проучить его, с поручниками высечь, чтоб место знал! Теперь убью!
– Только не на подворье! Не на подворье… – запричитал Чиж.
– По пути перейму.
– На тебе родовая честь держится!.. – опять заелозил Чиж.
Шумила осел обратно на лавку, поворочал в голове мысли и вымолвил, глядя на серебряную застёжку своего зелёного плаща:
– Когда дядюшка к праотцам уйдёт, при мне будешь. Уж я наведу порядок! Скоро уж…
Чиж закланялся, закивал, отполз задом и юркнул в дверь.
Боярин Путята кормил птиц, исчиркавших криками тишину. Чиж вошёл в горницу и встал у двери, по обыкновению склонив остроносую голову набок.
– Ну? – спросил боярин.
– Сделал, – ответил Чиж, переложил голову с одного плеча на другое и, сощурившись, поинтересовался: – А всё ж не жаль Шумилы? Своя кровь…
– Кто дурака жалеет – тому себя не жаль, – оборвал боярин. – Соловей что?
Чиж кивнул, будто клюнул что-то, и просто сказал:
– Всё.
Князь метался по покою, как попавший в яму хищник. Его пальцы до белизны вцепились в медную чашу, которую он словно боялся отбросить. Ибо, выпустив её из ладони, впился бы рукой в горло всякому. В глазах его бесновался уже не сдерживаемый зверь так яростно, что старый Добрыня сидел ровно и напряжённо. Следил, хотя качал князя ещё мальцом на колене.
– Здесь, под моей рукой! Под моей!.. – зарычал князь и, так стремительно метнувшись, что Добрыня даже двинулся отстраниться, приставил своё лицо вплотную.
Добрыня взгляда не отвёл, только ещё раз ненамеренно шевельнулся, заметив, как в углах княжьего оскаленного рта под усами белеет пена.
Князь так же внезапно прянул назад и вдруг, смяв руками, запустил чашу в стену. Сплющенным краем она ударилась о бревно и, открошив светлую щепку, зазвенела по полу.
Добрыня, почувствовав, что княжий гнев хоть и не сошёл на нет, но временно утихомирился, и зная по опыту, что теперь князь будет обидчикам мстить по-рысьи, тихо, беспощадно, внезапно и до конца вымолвил:
– Почто Угрюма насмерть затоптал? – И, не давая князю опомниться, уже резче накатил: – Он тебе правдой служил!
Князь дёрнулся всем телом, прошёл по светлице и, зацепившись ногой за смятую чашу, выпалил:
– Не доглядел Угрюм твой!
И пихнул с досадой забренчавшую уже бесполезную медь.
– Он – твой! – гаркнул Добрыня.
Князь ещё метнулся от стены к стене и резко сел, нахохлив плечи и меча на дядьку взгляды.
Утром, когда рассвело, Угрюм, пыточный, доглядывавший за сидевшими в порубе мужик, нашёл Соловья удушенным. Донёс о том князю, и в приступе чудовищной ярости тот затоптал Угрюма тут же, у теперь бессмысленного, как пустой куль, тела мерянина.
– Что делать будем? – спокойнее спросил Добрыня.
Князь посмотрел на тусклую смятую чашу на полу, подумал и, расправив плечи, ответил:
– Соловья по городу пронести со стражей. Бирюч[97] пусть ревёт: поганого мерянского волхва и татя князь казнил. Перед тем узнав, кто ему потатчиками на княжьих землях были.
Добрыня поразмыслил и добавил:
– Глядишь, у кого в пуху рыло, и проявятся, забегают. А по Гюряте Черниговскому что?
– Со вчера уже скачут, – мстительно скривил губы князь, и снова зверь шевельнулся в его глазах.
Измятый, но довольный Годинко нашёл Неждана чистящим меч в пустой гриднице.
