| If Captain Warley can be kept back, 't would make me very happy!" | Если капитана Уэрли можно удержать от этого похода, то я буду очень счастлива. |
| "That's easier said than done, Judith, for these officers do pretty much as they please. | - Это гораздо легче сказать, чем сделать, Джудит, потому что офицеры не всегда могут поступать, как им заблагорассудится. |
| The Major will order, and captains, and lieutenants, and ensigns must obey. | Майор отдает приказ, а капитаны, лейтенанты и прапорщики должны повиноваться. |
| I know the officer you mean, a red faced, gay, oh! be joyful sort of a gentleman, who swallows madeira enough to drown the Mohawk, and yet a pleasant talker. | Я знаю офицера, о котором вы говорите, - это краснощекий, веселый, разбитной джентльмен, который хлещет столько мадеры, что может осушить весь Мохок, и занятный рассказчик. |
| All the gals in the valley admire him, and they say he admires all the gals. | Все тамошние девушки влюблены в него и говорят, что он влюблен во всех девушек. |
| I don't wonder he is your dislike, Judith, for he's a very gin'ral lover, if he isn't a gin'ral officer." | Нисколько не удивляюсь, что этот волокита не нравится вам, Джудит. |
| Judith did not answer, though her frame shook, and her colour changed from pale to crimson, and from crimson back again to the hue of death. | Джудит ничего не ответила, хотя вздрогнула всем телом. Ее бледные щеки сперва стали алыми, а потом снова побелели, как у мертвой. |
| "Alas! my poor mother!" she ejaculated mentally instead of uttering it aloud, "We are over thy grave, but little dost thou know how much thy lessons have been forgotten; thy care neglected; thy love defeated!" | "Увы, моя бедная мать! - сказала она мысленно. -Мы сидим над твоей могилой, но ты и не знаешь, до какой степени позабыты твои уроки и обманута твоя любовь..." |
| As this goading of the worm that never dies was felt, she arose and signified to Hurry, that she had no more to communicate. | Почувствовав у себя в сердце этот укус никогда не умирающего червя, она встала со своего места и знаков дала понять Непоседе, что ей больше нечего сказать. |
| Chapter XXII. | Глава 22 |
| "That point in misery, which makes the oppressed man regardless of his own life, makes him too Lord of the oppressor's." Coleridge, Remorse, V.i.201-04. | ...Та минута В беде, когда обиженный перестает О жизни размышлять, вмиг делает его Властителем обидчика... |
| All this time Hetty had remained seated in the head of the scow, looking sorrowfully into the water which held the body of her mother, as well as that of the man whom she had been taught to consider her father. | Все это время Хетти сидела на носу баржи, печально глядя на воду, покоившую в себе тела матери и того человека, которого она так долго считала своим отцом. |
| Hist stood near her in gentle quiet, but had no consolation to offer in words. | Уа-та-Уа, ласковая и спокойная, стояла рядом, но не пыталась ее утешить. |
| The habits of her people taught her reserve in this respect, and the habits of her sex induced her to wait patiently for a moment when she might manifest some soothing sympathy by means of acts, rather than of speech. | По индейскому обычаю, она была сдержанна в этом отношении, а обычай ее пола побуждал девушку терпеливо ожидать того момента, когда можно будет выразить свое сочувствие поступками, а не словами. |
| Chingachgook held himself a little aloof, in grave reserve, looking like a warrior, but feeling like a man. | Чингачгук держался несколько поодаль: он вел себя как воин, но чувствовал как человек. |
