— Не вздумай меня учить, как мне воспитывать сыновей, Дэвид. Предупреждаю.
— Я и не думал. Но ты же знаешь, что я прав.
Она бросила через плечо, не удостоив его и взглядом:
— Тебе-то откуда знать, что их огорчает? Разве к тебе они идут со своими огорчениями? Их отец куда больше заботится о чужаках, чем о собственной жене и детях.
— Ты несправедлива.
— Неужели? А ты помнишь, что сегодня день рождения твоего старшего сына? Если помнишь, мог бы поздравить его.
— Прости. Ты права. Я на минуту забыл.
— Проси прощения у того, кого обидел своей невнимательностью. Разумеется, когда закончишь спасать мир от него самого.
— Они умирают десятками тысяч, Лора. Мы не можем сидеть сложа руки.
Она не ответила.
— Лора, — сказал он, потянулся к ее волосам, но она отстранилась, словно почувствовав его жест.
— Нам ведь нетрудно помочь Наверняка ты согласишься со мною. Через три дня мы прибудем в Нью-Йорк.
Она проговорила тихо, точно слова причиняли ей боль:
— Они никогда не полюбят тебя, Дэвид. Как же ты не понимаешь? Ведь этому было немало доказательств.
Он неловко рассмеялся.
— Странные вещи ты говоришь.
Она обернулась.
— Правда?
— Лишь бы ты меня любила. Ты и мальчики. Большего мне и не нужно.
— Ты, наверное, думаешь, я совсем слепая. Так ведь?
Волна плеснула в иллюминатор, капли стекли по стеклу. За стеной кричали их сыновья. В дверь постучали, раздался веселый голос стюарда-уборщика.
— Так ты согласна, чтобы я помог этому человеку?
— Беги к ним. Как делал всегда.
Я… Джон Лоусли… дежурный матрос, удостоверяю, что в…. 10.41… сего дня узника…. П. Малви… выпустили из-под моего надзора, и вещи его возвращены ему полностью, под роспись, а именно… одна библия шесть пенсов и один фартинг.
Утром в среду, первого декабря… ко мне в каюту пришел стюард и сказал, что им нужно освободить бельевую или чулан, где я держал два чемодана… Сказал, что там разместят трюмного пассажира с подозрением на болезнь. Признаться, меня взяла досада, но стюард ответил, что у него приказ, а более ничего не сказал… В одном из дорожных сундуков лежали бумаги, которые я должен был держать при себе, но я не помнил, в каком. Мой дурень-слуга, Бриггс в то утро из-за морской болезни блевал, как гейзер, и я сказал, что сам всё принесу. […]
В то утро в первом классе выставили охрану, по одному у двери каждой каюты. Стюард не знал, почему, но меня это не занимало. Как по мне, нас следовало охранять с той самой минуты, как мы отчалили из Куинстауна, и вопиющий позор, что этого не было сделано, учитывая нравы большинства пассажиров. […]
Когда я вошел в комнатушку — без иллюминатора, футов шесть на восемь, заставленную шкафами, — лорд Кингскорт и его старший сын Джонатан Мерридит помогали какому-то человеку устроить на полу ложе из подушек и одеял. Должен сказать, человек, о котором я упомянул, ростом был около пяти футов четырех дюймов, очень худой, с печальными голубыми глазами. Изможденный, оборванный и явно того типа, который любому труду предпочитает безделье. От него исходил обычный дурной запах. Можно было бы предположить, что заметнее всего в нем было увечье (у него недоставало ступим, отчего он сильно хромал), но на самом деле сильнее всего запоминались глаза. Казалось, будто на вас смотрит дворняга, которую дождливой ночью выгнали из дома.
Не могу сказать, что заметил в его лине какие-то признаки, указывавшие на жестокость или преступные наклонности. Вовсе нет: напротив, его невинность, казалось, граничила с идиотизмом. Он смахивал на негра-европейца, если такой ужасный гибрид существует. Выражение его лица было вовсе не злое — скорее, детское и глупое.
Сейчас уже не вспомню, говорили ли мы о чем-то, но если и говорили, наверняка о чем-то несущественном. Но помню, как на миг поднял глаза от своего сундука и заметил, что в каюте повисло напряженное молчание. Лорд Кингскорт и этот человек… и слов-то не подберу… казалось, им неловко оказаться вдвоем в столь тесной каюте. При этом они улыбались друг другу, как идиоты. Трудно объяснить. Как будто дебютантка танцует с уродом-бароном, чтобы не огорчить маменьку и не пустить по миру семью. Они не говорили ни слова, но при этом ощущалась большая неловкость — причем явно обеими сторонами.
Я вернулся к поискам и вскоре нашел необходимые бумаги. Мальчик принялся возиться с бельем, лежавшим в шкафу, но отец велел ему вести себя прилично. Спокойно и добродушно, самая обычная сцена. И тут вошла девушка.
