Наутро Эви вошла в зал суда в сопровождении двух жриц и, пройдя между трибунами, остановилась перед открытой шестиугольной площадкой. Просторный зал был наполнен светом. По углам площадки высоко взмывали шесть белокаменных колонн, поддерживающих потолок в форме купола, украшенного фресками. Суд был закрытым, поэтому балконы для зрителей на втором ярусе пустовали, как и часть трибун, расположенных на возвышении вдоль стен. Перед Эви сидели лишь около дюжины человек — король с непроницаемым выражением лица, несколько жриц, одетых в голубые одеяния, и несколько королевских советников, среди которых она заметила и Дэина.
Ее накрыли одновременно обида и облегчение от того, что Эрон не пришел. Он больше не хотел иметь с ней дела, но ведь и она сама отказалась от него. По крайней мере, у нее еще оставались крупицы гордости. Эви приподняла подбородок, расправила и без того прямые плечи и сбросила белую накидку. Кто-то из советников сдавленно охнул. Нэн, сидящая с краю, прикрыла глаза и стиснула губы.
Эви последовала ее совету и оделась в белое, отдав дань уважения Матери. Мягкие волны блестящего белоснежного шелка спускались от тонкого жемчужного ошейника до талии, перехваченной перламутровым поясом, и прикрывали грудь, в то время как спина, плечи и руки остались полностью обнаженными. На запястьях виднелись едва заживающие фиолетово-красные следы от кандалов, на предплечьях грязно желтели пятна от пальцев Илиаса. Волосы она собрала в высокую прическу, освободив лишь несколько серебристо-голубых прядей, что оттеняли уродливые зеленоватые синяки на шее.
Небо сегодня было ясным впервые за много дней, поэтому утреннее солнце, проникающее сквозь узкие стрельчатые окна позади собравшихся, не должно было скрыть ни одного изъяна. В зале было холодно, но Эви почти не чувствовала этого, словно тело ей не принадлежало. Только ступив на черный мраморный пол сцены, она ощутила сквозь тонкие подошвы сандалий его прохладу. При каждом шаге высокие разрезы на ее длинных белых юбках расходились, открывая колени и бедра, покрытые старыми синяками и ссадинами. Советник Дэин даже отвел глаза.
Они хотели видеть ее грязь. Пусть смотрят. Чтобы больше никто не смел дотронуться до нее. Чтобы ее тело говорило за себя, потому что сама она не желала описывать это вслух.
Когда Эви остановилась в центре, повисла тишина. Она смотрела на их застывшие лица, не испытывая стыда и страха. Король взмахнул рукой, и один из присутствующих развернул свиток и, кашлянув, зачитал обвинения.
Измена короне. Предательство. Нарушение священных клятв. Заговор.
Голос обвинителя набирал силу и становился все громче, пока не дрогнул в благоговейном ужасе перед последним ее преступлением.
Покушение на жизнь его высочества Эрона Эфрийского, истинного сына Акроса.
— Вы признаете свою вину? — спросила одна из жриц, сидящих подле короля.
— Нет.
Она не признает свою вину, потому что она не эфрийка и не может предать не свой народ. Потому что клятвы маэле для нее ничего не значили. И потому что она действительно не совершала покушения на жизнь Эрона. Эви смотрела на них и видела, что они ждут этих объяснений, но кроме короткого и холодного «нет» больше не проронила ни слова.
— Хорошо, — спустя минуту сказала жрица. — В таком случае готовы ли вы ответить на несколько вопросов и подтвердить свою невиновность, взяв в свидетели и судьи Великую Матерь?
— Вам ничего не угрожает, — мягко добавила Нэн. — Вы под защитой нашей веры.
Эви еще раз оглядела всех собравшихся — в их лицах было как сочувствие, так и обвинение. На нее снизошло внезапное спокойствие.
— Я готова, — ответила она.
Глава 35
Эрон стоял на балконе, расположенном над входом в зал суда, и смотрел на хрупкую фигуру своей маэле на полу. Она сидела спиной к нему на коленях, словно бледное изваяние в косых лучах света, проникающих сквозь высокие узкие окна. Белые полы ее юбок были разложены полукругом на черном мраморе, как лепестки нежного цветка. Перед ней на низком столике стояла широкая серебряная чаша с водой. Он стиснул каменные перила и прикрыл на секунду глаза, удерживая контроль над потоком. Он дал слово истинного сына, что не помешает процессу и останется незамеченным в тени, и, видят Первородные, ему приходилось прикладывать огромные усилия при виде ее синяков и ссадин.
То, что Интар лживый хитрый мерзавец, умеющий манипулировать словами, — было известно давно. Но теперь Эрон видел правду своими глазами и эта правда жгла его, как раскаленное клеймо. Если она и бросила его, то не по своей воле. А Интар так спешил покинуть белый замок и Эфрию, чтобы не встречаться с Дочерями и не отвечать за ложь.
Эрон отпустил перила. Его несгибаемая, гордая и живая северянка теперь казалась безликой тенью самой себя, и его поток стремился к ней, чтобы согреть ее, защитить, укрыть от взглядов.
Он сделал шаг назад в прохладную темноту.
Внизу жрицы бормотали свои молитвы над чашей, затем поднесли девушке кубок с водой и велели выпить половину. Она подчинилась. Оставшуюся половину вылили в чашу, и прочитали еще какие-то молитвы.
