Многие из моих соплеменников считали, что люди были истреблены за отказ капитулировать, за их упорство в борьбе за свободу вместо ассимиляции с Верховенством. Люди были предостережением, оправданием политики умиротворения, и это давало Верховенству все больше и больше контроля над РеДауном.
Если бы стало известно, что люди живы, что им как-то удавалось сопротивляться все это время – более того, что они начали вырываться на свободу из принудительного заключения, – это стало бы огромным ударом по движению Единства. Я надеялась, что мы сможем воспользоваться этой слабостью Верховенства, чтобы добиться хоть какого-то успеха после моей неудачи.
Вот почему я хотела как можно дольше скрывать эти сведения от Единства. Нам надо было понять, как использовать эту информацию, прежде чем ее используют они.
Ниже команды выстроились в очередь для новой схватки. Согласно правилам, команда Единства теперь должна была назначить нового стрингера – корабль, чья задача заключалась в том, чтобы пересечь поле боя и добраться до кольца противоположной команды, не дав отметить себя лазером. Каждый пилот должен был по очереди выступать в роли стрингера до тех пор, пока все не сделают ход или пока другая команда не перестанет догонять по очкам. Команда не могла полагаться на одного сильного игрока: дерево здорово настолько, насколько здорова его самая слабая ветвь.
Единство выбрало стрингером Хавакала, одного из их сильнейших нападающих. Независимость стартовала со своими лучшими игроками в надежде набрать обороты: легче показывать свои лучшие результаты, когда ты уже чувствуешь, что побеждаешь. Единство приберегло своих лучших игроков напоследок.
– Они надеются воспользоваться нашей самоуверенностью, – сказала я. – Но команда Независимости будет знать, что они именно так и сделают.
– Да, – согласился Ринакин. – Но это все еще может сработать.
Я оглянулась на облако синих и желтых вымпелов в руках тысяч зрителей, собравшихся на балконах. Цветов было примерно поровну, что должно было утешать. Но они даже не участвовали в балансировании Совета, когда Единство захватило места в Совете, изгнав большинство представителей Независимости. Меня не было уже девятнадцать циклов сна, и я полностью утратила баланс.
Я улетала в надежде раскрыть тайну, которая освободила бы мой народ от контроля Верховенства. Если бы я добилась успеха и вернулась до балансирования, ветер мог бы подуть и в нашу сторону, но я вернулась ни с чем, лишь затем, чтобы обнаружить, что мы как никогда близки к рабству.
Я взглянула на Ринакина. Поначалу он меня пугал, но, хотя и ожидал от меня многого, он никогда не расхолаживал, а только был настойчив. На самом деле в нем чувствовалась напряженность, даже когда он был расслаблен. Ринакин сам не обладал цитоническими способностями, хотя был наставником большинства цитоников-УрДейлов, когда мы обрели свои силы.
Все остальные цитоники сотрудничали теперь с Единством. И поскольку Верховенство назвало нас «опасными», они согласились использовать свои способности только под контролем Совета.
Мы были опасны для Верховенства. С этим не поспоришь.
Ринакин сосредоточил внимание на голограмме вверху. Я и раньше посещала с ним игры, но когда тренировалась, мне всегда нужно было усвоить какой-то урок, добиться какой-то большой цели.
Сегодня мы находились здесь, чтобы соблюсти приличия. Чтобы доказать, что я не пряталась от Совета и их вопросов с тех пор, как вернулась четыре цикла сна назад.
Хотя именно это я и делала.
Частный балкон давал нам возможность поговорить без чужих ушей. Это было роскошью для густонаселенных деревьев РеДауна.
– По крайней мере, болельщики все еще держат наши флаги, – пробормотала я.
– Да, – сказал Ринакин. – Но большинство из них забыли, что это нечто большее, чем спорт.
– Они вспомнили, когда бросали жребий на последней балансировке Совета.
– Это тоже спорт, – сказал Ринакин. – Они голосуют за свою команду, а некоторые переходят на другую сторону, когда их команда проигрывает.
Он был прав, как бы это ни было удручающе. Даже бо́льшая часть моей семьи перешла на другую сторону в балансировке, проголосовав за Единство, а не за Независимость.
– Но это не имеет никакого смысла. Если достаточное количество избирателей изменят свои голоса, другая команда проиграет.
Костяные гребни Ринакина изогнулись.
– Это политика, – сказал он.
Этого не должно было быть. Решения Совета определяли все, так что, когда соотношение представителей менялось, менялась и политика. В нынешнем Совете большинство принадлежало Единству – в нем осталось лишь несколько делегатов от Независимости, – и Единство выбрало делегатов, которые заключили торговое соглашение с Верховенством.
На условиях Верховенства, конечно же. Верховенство всегда устанавливает свои условия. Но по крайней мере, когда Совет находился под контролем Независимости, члены Совета не пресмыкались перед Верховенством, надеясь, что с ними будут обращаться как с любимыми домашними животными.
