Я устроилась на сиденье второго пилота, предпочитая сидеть рядом с Ринакином, а не на более мягких сиденьях позади. Ринакин унес нас от Стадионного дерева сквозь пурпурные и красные вихри газа в испарениях. Где-то далеко под нами находилось ядро планеты, ядовитое и непригодное для жизни, где бывали только шахтеры в тяжелом защитном снаряжении. Сейчас был дневной цикл, и до наступления ночи оставалось еще несколько циклов сна, поэтому окружающий свет был довольно ярким.
Мы влетели в атмосферный пузырь Промышленности, одного из крупнейших деревьев, на котором проживала почти четверть населения РеДауна. Ветви Промышленности простирались горизонтально от ствола дерева во всех направлениях, в пространство над ними поднимались башни, а более короткие здания подвешивались снизу. В нескольких километрах от ствола ветви тянулись к небу, а структуры, построенные по спирали, обвивали ветви до самых кончиков. Воздух здесь был разреженным, поскольку дерево перерабатывало токсины из атмосферы и производило кислород, необходимый нам для дыхания.
В моем сознании возник непрошеный голос, хотя мне хотелось бы проигнорировать его.
«Аланик, – произнес он. – Вы с Ринакином покинули матч прежде, чем мне удалось с вами поговорить. Мы хотели бы немедленно встретиться с вами в зале Совета».
– Что такое? – спросил Ринакин.
– Квилан, – сказала я. Это был один из цитоников Единства, ближайший ко мне по возрасту, хоть и старше на несколько сезонов. – Он хочет встретиться с нами на дереве Совета.
Если он заметил, что мы рано ушли со стадиона, значит он наблюдал за нами. Вероятно, планировал подойти к нам на стадионе, где нам было бы труднее отказаться от сопровождения. Если бы мы сопротивлялись, нас могли бы обвинить в том, что мы устроили сцену, и возбудить общественное мнение против нас.
Как будто ветер и без того не дул в ту сторону.
– Я не собираюсь встречаться с ними на их условиях, – сказала я.
Я могла совершить гиперпрыжок практически из любой точки РеДауна, но дерево Совета – столица РеДауна – было домом для четырех других цитоников. Работая вместе, они могли бы создать цитонический ингибитор – поле, из которого я не смогу выбраться. Конечно, они все могли бы прийти ко мне, но им было бы гораздо легче меня поймать, если бы я согласилась прыгнуть прямо к ним в пасть.
– Предложи им встретиться в нейтральном месте, – сказал Ринакин.
– Не хочу. Это слишком рискованно. Он приведет других цитоников.
Ринакин поджал губы. Я была права, и он знал это.
«Аланик, – позвал Квилан. – Ответь, пожалуйста».
«Я не стану встречаться с Советом сейчас, – ответила я. – Я сообщу вам, когда буду готова».
«Извини, Аланик, – возразил Квилан, – но ваше присутствие обязательно».
– Он не просит, – сказала я. – Он хочет, чтобы мы поверили, будто у нас нет выбора.
Хотя на самом деле выбор, конечно же, был. До тех пор пока мы можем сбежать от них, выбор у нас был. Верить в иное означало отдать нашу власть им, как они сами хотели отдать РеДаун Верховенству.
– Скоро выбора действительно не будет, – сказал Ринакин. – Совет проголосовал за консолидацию вооруженных сил. Многие базы Независимости уже подчиняются контролю Совета.
Я уставилась на него. После окончания последней войны РеДаун содержал два подразделения военно-воздушных сил. Мы соревновались и тренировались друг с другом, понимая, что, если РеДаун столкнется с общей угрозой, мы будем бороться с ней вместе. Разделение держало нас в напряжении, каждая сторона старалась сохранить преимущество относительно другой.
– Они готовятся выступить против нас, – сказала я.
– Да, – согласился Ринакин. – И делают это во имя мира.
На РеДауне не было настоящих сражений уже почти столетие.
И Единство, и Верховенство обещали мир и сотрудничество.
И не важно, что Верховенство все это время удерживало нас на планете, наказывая за неповиновение. И не важно, что, если мы примем их мир, нам также придется признать их контроль над каждым аспектом наших технологий, наших путешествий, нашего поведения, нашей культуры. Они уже сделали нас нищими, лишив передовых технологий, потому что мы отвергли их правление. Теперь они сделают нас побирушками, лишая нас нашего достоинства и нашего наследия.
И многие из моих соотечественников это приняли. Заключенного можно убедить, что он живет в раю, если тюрьма достаточно красива.
– Остался ли кто-нибудь, кто будет сражаться вместе с нами?
– База в Дупле отказалась объединиться, – сказал Ринакин. – Я отправил туда свою дочь и ее семью. Но боюсь, они долго не продержатся.
Мой брат Гилаф служил в Дупле. Он и его сослуживцы помогали контролировать там лесозаготовки. Гилаф, в отличие от остальных членов моей семьи, не собирался мириться с ложью Единства.
– Если остальные базы Независимости увидят, что есть сопротивляющиеся, возможно, они изменят курс, – сказала я.
– Я надеюсь на это, но ожидаю, что Единство быстро мобилизует свои силы, чтобы загнать их в стойло.
Трудно представить, что мои соплеменники будут стрелять друг в друга, но Единство, казалось, всегда охотнее нападало на нас, чем на Верховенство.
