Довольно равнодушно выслушав его, она сказала, как отрезала:
– В Нью-Йорк я с вами не поеду…
– Почему? – он опустился на стул.
– Вы что, не видите, Джордж, что я брюхата… – бросила она с вызовом, выпятив округлившийся живот.
От этого грубого просторечья, от обращения к нему на английский манер всё вскипело в сердце у Панчулидзева, с уст готов был сорваться вопрос: «Чей ребёнок?», а вырвалось нежное: «Гуло чемо…»
Панчулидзев не понимал, почему вдруг в самый неподходящий момент вырываются у него грузинские слова? Никогда нарочно не учил он язык своих предков по отцовской линии. С молоком матери глубоко и всем сердцем впитал русскую культуру, русскую речь… Но вот ведь не утратил же при этом и язык отца… Князь Александр, которого Панчулидзев знал совсем немного и видел редко, наверное, всё же любил его, как любят младших детей. Оказываясь дома, он возился с Георгием, учил сражаться на деревянных саблях. А будучи навеселе, говорил с ним по-грузински, растолковывая сказанное. Наверное, в отце, как в каждом грузине, разлучённом с родиной, Грузия никогда не умирала. Словно огонёк, что теплится внутри серых углей и вдруг вырывается пламенем, сказывалась в слове, в поступке, которые не возьмутся ниоткуда, если их нет в твоём сердце…
И сегодня Панчулидзев повторил эти, всплывшие в памяти, отцовские слова:
– Гуло чемо… Сердце моё…
Но та, кого он так называл, его не слышала. И хотя говорила с ним, но была полностью поглощена собой и своими чувствами.
– В первое время вы меня просто забавляли, князь… Мне было странно и интересно находиться рядом с вами, а теперь скучно и стыдно. Я не хочу и не желаю тратить на вас свои лучшие годы. Вы, в сущности, чужой мне человек и по духу, и по повадкам. Вы, простите мне мою резкость, обыкновенный варвар, князь, наподобие тех дикарей, которые хотели снять с нас скальпы!..
Она ещё долго продолжала говорить обидное и резкое. Он слушал и не слышал её. «Женщина – животное, по природе своей слабое и болезненное» – столь категорично о дамах он прежде никогда не думал, теперь остро почувствовал: эти слова сказаны про Полину.
В памяти мгновенно промелькнул весь их роман: знакомство, близость, сцены ревности и примирения, путешествие. И, конечно, этот Несмит …
Совсем в ином свете предстало Панчулидзеву его вчерашнее, непривычно дружеское, поведение, его комплименты: «Какой лицемер, предатель! Он уже всё знал, они сговорились за моей спиной…»
И если ещё минуту назад Панчулидзев сомневался в том, кто отец ребёнка: Несмит или он, то теперь истина открылась ему. Он резко вскочил со стула, прошёлся по комнате, снова сел и уставился на Полину. Смешались в нём и любовь, и ненависть, и обида, и жалость к ней, и презрение.
Она в этот миг напоминала больного, раненого и попавшегося в западню зверька. Ей было больно и неуютно в этой роли, вот и говорит она, что попало… Того и гляди сознание потеряет. С женщинами на сносях это случается.
Впрочем, ему и самому сейчас не помешали бы успокоительные капли.
– Я думал, мы с вами друзья… Вы ведь ещё недавно назывались моей невестой… – бормотал он. – Мы ведь, казалось, так близки…
– Умоляю вас, князь, давайте без глупостей… Какая невеста? Это была только игра, и не более того.
– А как же ваш кузен – Николай Мамонтов? Вы же так хотели помочь ему… Вы же сами подбили меня на эту поездку! – как утопающий за соломинку, ухватился он за имя друга.
Полина продолжала запальчиво:
– Я никогда не любила вас, князь. Мне это теперь абсолютно понятно. Да и как я могу вас любить? Вы – ретроград, вы – монархист, в конце концов! Все эти ваши разговоры об отечестве и чести, о православии и народности, эти ваши вечные копания в себе и других, бесконечные поиски справедливости – это так скучно. Жизнь идёт вперёд. Она отвергает всё старое, она сомнёт таких, как вы. Цивилизация нуждается в других, в передовых людях…
– Конечно, в таких, как мистер Несмит… – очнувшись, мрачно съязвил он.
– Tout![117] Не говорите о нём дурно… – она впервые за время разговора посмотрела ему прямо в глаза глубоким, потемневшим взглядом. – Джон сделал мне предложение, и я приняла его.
Панчулидзев не сразу понял смысл сказанного. А после вдруг наступило облегчение. Даже получая страшное известие, человек может испытывать нечто подобное. Он ведь уже давно ожидал такой развязки, но боялся верить в это.
Полина вдруг заговорила с ним, как с обиженным ребёнком:
– Прошу вас, князь, не сердитесь на меня. Так получилось. Поверьте, я не хотела причинить вам боль…
Он поднял ладонь вверх, требуя, чтобы она замолчала. Всё главное уже было сказано. И это главное заключалось в том, что он потерял Полину. И потерял навсегда. Хотелось уйти поскорее, но русские любят затягивать расставание, прощаются, точно служат заупокойную литургию…
Он сделал над собой усилие, встал и сказал, как можно небрежнее:
– Adieu![118]
– Мы с Джоном пробудем в Вашингтоне ещё недели две… А затем уедем в Калифорнию…
– Желаю вам счастья, графиня.
– Подождите, князь, – остановила она. – У меня есть для вас одна вещь.
