Сьюард категорически настаивал на том, чтобы уступаемая территория была передана САСШ без каких-либо дополнительных условий и обязательств. Не согласилась американская сторона и на уплату денег в Лондоне. Зато Стекль получил в качестве компенсации дополнительную сумму в двести тысяч долларов. В то же время Сьюард убедил Стекля, что выплата не может быть никаким образом осуществлена до того, как об этом примет решение палата представителей, которая не соберётся ранее будущего декабря месяца. В итоге деньги по договору обещали выплатить России не позднее чем через десять месяцев после обмена ратификационными грамотами, то есть 20 апреля 1868 года.
Как это ни покажется странным, Стекль сразу же согласился и на это…
Где-то в начале мая я дерзнул поинтересоваться, почему он не потребует немедленного погашения долга американцами? Ведь каждый день задержки, исходя из обычных пяти процентов годовых, оборачивается существенной потерей для нашей стороны.
Стекль пристально посмотрел на меня и ответил:
– Вы говорите разумные вещи, господин Мамонтов. Но дипломатия – не Невский проспект. Надо уметь ждать и делать повороты, когда это потребуется…
Я подумал, что ни о каких поворотах не может быть речи – Аляска-то уже передана американцам, а денег за неё мы так и не получили, но возражать не стал.
Возможно, я вообще совершил большую ошибку, заговорив с ним об этом.
По-крайней мере, после этого разговора Стекль заметно охладел ко мне и в откровения больше не пускался.
В середине мая он вызвал меня к себе и сказал:
– Любезный фрер (впервые после нашей встречи он назвал меня масонским именем), я хочу поручить вам ответственное дело. От ваших действий во многом будет зависеть, состоится ли летом в Конгрессе утверждение расходов на сделку по нашим бывшим колониям на Аляске. Вас ведь волнует это обстоятельство?
Я кивнул.
– Так вот, – продолжал он, – сегодня недоброжелатели и завистники делают всё, чтобы сорвать наши договорённости с американцами. В газетах, особенно в Нью-Йорке, появилось много статей, прямо выступающих против сделки. Вам предстоит незамедлительно отправиться туда вместе с нашим адвокатом мистером Уокером и уладить все недоразумения.
– Но что я смогу сделать? – мне не составило труда изобразить растерянность. Я и в самом деле не знал, каким образом могу повлиять на тамошних журналистов и тех, кто за ними стоит.
Стекль растянул тонкие губы в иезуитской улыбке:
– Вам ничего особенного делать не придётся. Всё, что необходимо предпринять, знает мистер Роберт Уокер. Он в недавнем прошлом занимал пост министра финансов правительства Северо-Американских Штатов и обладает всеми необходимыми связями. Вам только надлежит во всём следовать его наущениям. К тому же немаловажно, что он – человек нашего круга… – Стекль заложил руку за отворот мундирного фрака и, высунув два пальца, побарабанил ими по груди.
Я уже порядком подзабыл тайную символику, но всё же догадался, о чём идёт речь: этот мистер Уокер – член одной из американских лож.
Решив, что терять мне нечего, спросил Стекля напрямую:
– Разве сделка по Аляске так важна нашим братьям?
Стекль ответил загадочно:
– Обычные люди смотрят, а не видят, слушают, а не слышат. Они думают, что всё открывающееся взору – истинная картина происходящего. Нет. Это – колеблющийся занавес. Истинная картина открыта только для избранных.
– И в чём же истина? – спросил я.
Стекль добродушно рассмеялся:
– Ещё немного терпения, господин Мамонтов, и вы постигнете её. Помните, что нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не узнали бы…
Мы расстались. Но прощальная фраза посланника долго не давала мне покоя. При всём его благодушии у меня сложилось твёрдое убеждение, что Стекль не доверяет мне…
Лихо катит по зимнему просёлку вереница саней. Взвихривается, искрится на солнце снежная пыль. Закуржавленые синим, игольчатым инеем высятся вдоль накатанной дороги сосны и ёлки. Звонко звенят бубенцы под дугой. Тройки орловских рысаков разукрашены яркими разноцветными лентами. Скрипят полозья. Заливаются гармоники. Что-то хмельное и разудалое горланят раскрасневшиеся от встречного ветра и сладкой бражки гости. Гуляет деревенская свадьба.
Панчулидзев, разгорячённый, без шапки, в нагольном полушубке с алой лентой шафера через плечо едет во вторых санях.
– Наддай, наддай! – весело кричит он ямщику.
Ямщик стегает коней, и без того летящих во всю прыть:
– А ну, родимые! Не ленись!
Хрипит коренной, тяжело вздымаются бока у пристяжных.
Сани Панчулидзева рвутся вперёд, догоняют возок с женихом и невестой. Жених в дорогой медвежьей шубе. Невеста – в лисьей дохе. На голове её восковой венец с белой развевающейся фатой. Лица невесты не видно, но Панчулидзев знает, что это Полина Радзинская. А кто жених, ему неизвестно.
– Кто жених-то? – орёт он на ухо ямщику.
Тот поворачивает бородатое и румяное лицо, смеётся белозубо и бесстыже. Это Несмит.
«Как же так, ведь он – жених Полины?!» – бьётся раненой птицей мысль.
– Кто твой жених? – кричит он Полине-невесте.
– Угадай… – доносится сквозь снежную пелену.
