Полина прошла в другую комнату и вернулась с небольшой книжкой. По знакомому переплёту и золотому обрезу он сразу узнал записную книжку Мамонтова.
– Возьмите, она – ваша… – протянула она книжку.
Их пальцы встретились, и он ощутил их нервную дрожь.
– Так это были вы? Там, в Сан-Франциско?
Лицо Полины выражало полное непонимание:
– О чём вы говорите, князь?
Но он уже не верил ни одному её слову. Судорожно раскрыл книжку и пробежал глазами первые страницы, надеясь узнать записки, похищенные в Калифорнии.
Но текст оказался неизвестен ему, хотя, вне всякого сомнения, принадлежал Николаю Мамонтову.
– Откуда эти записи у вас, мадемуазель?
– Не всё ли теперь равно… Je vous salue, Monsieur![119] – внезапно осевшим голосом сказала она.
…Говорят, что при кратком общении люди подобны Луне: показывают только одну свою сторону. В этом я смог убедиться, встретившись со Стеклем в Вашингтоне.
Это был совсем не тот человек, с кем виделся я в Санкт-Петербурге.
Вёл себя барон здесь, как типичный провинциальный барин старых времён (хотя мне уже успели рассказать, что баронский титул он получил не в наследство, а каким-то иным, неизвестным способом). В кругу подчинённых он то требовал соблюдения строгой субординации и беспрекословного повиновения, то, напротив, был со всеми за панибрата. В последнем случае любил позлословить и всех осмеивал, не замечая, что сам при этом кажется смешон. Возможно, это была только маска, но мне, когда я пригляделся повнимательней, показалось, что Стекль придаёт больше значения хорошим обедам, которые устраивали его многочисленные американские друзья и родственники по линии жены, чем решению практических дел, полезных для Отечества нашего…
Со мной, впрочем, Стекль на первых порах ещё старался сохранять видимость дружелюбия и доверительности… Я являлся ежедневно в миссию, но не столько для сочинения казённых бумаг, к коим барон питал органическое отвращение, сколько для выслушивания его отчётов о прошедшем накануне застолье или прогулке с каким-нибудь важным американцем. При этом барон подробнейшим образом пересказывал светские новости, пересыпая их анекдотами (порой скабрёзными) и откровенно порицал нашу внешнюю политику и вообще русскую некультурность.
Выслушивать это было выше моих сил, но приходилось терпеть в надежде узнать что-то интересующее меня на самом деле. Конечно, в первую очередь, мне хотелось узнать подробности заключения соглашения об уступке Аляски. И вот что удалось выяснить.
Стекль выехал из Санкт-Петербурга позже меня и отправился во Францию, откуда на корабле «Сан-Лоран» отплыл в Нью-Йорк. Прибыл в Америку только в середине февраля 1867 года. Морское путешествие оказалось тяжёлым: зимняя Атлантика бушевала, и Стекль, неосторожно ступив, упал на палубу и растянул связки. Это задержало его в Нью-Йорке, по крайней мере, на три недели. Именно в Нью-Йорке Стекль получил секретную депешу от своего покровителя в Министерстве иностранных дел Вестмана, где содержались подробные инструкции по переговорам относительно наших американских колонии. Непосредственные переговоры со Сьюардом начались в Вашингтоне в начале марта. За удивительно короткий промежуток времени стороны смогли договориться по основным принципиальным вопросам, хотя согласование текста продолжалось более двух недель вплоть до его подписания в 4 часа утра 18 марта 1867 года.
Однажды, когда я по заданию Стекля искал в посольском архиве необходимые бумаги, мне в руки попалась копия шифровки, отправленной им в Санкт-Петербург накануне заключения договора.
Биклавный шифр – изобретение барона и дипломата Дризена, по счастью, был мне известен, и я смог ознакомиться с содержанием этого документа.
