Панчулидзев беззлобно усмехнулся, мол, и я не забыл:
– И всё же, как вы здесь? Почему в штатском платье?
– Подал рапорт, мой друг. Надоело смотреть, как варварски разрушается то, что создавалось благородными трудами наших предшественников. Главный правитель, то есть бывший уже главный, подписал моё прошение, и вот я свободен, как норд-вест. Впору пропеть:
Аксёнов театрально развёл полы пиджака, демонстрируя, какую именно «ризу» он теперь «сушит».
Сказать, что Панчулидзев обрадовался появлению этого пушкинского поклонника, значит, ничего не сказать. В мгновение, когда он увидел Аксёнова, будто бы солнце появилось в сумрачном нью-йоркском небе, и на душе, измученной передрягами, стало светлее.
– Непросто было вас найти, – сказал Аксёнов.
– Так вы меня искали?
Аксёнов радостно объяснил:
– Я ведь, сдав «Баранова», подумал, что вам может понадобиться моя помощь в Вашингтоне. Вот и отправился вслед. Сначала в Сан-Франциско. Там свиделся с Остен-Сакеном. От него узнал, что вы уехали. Добрался до Вашингтона. Замечу, не без приключений. Дакоты пару раз обстреляли поезд. Ну, а в Вашингтоне – мир тесен, встретил одну знакомую даму с её американским спутником… Как же его?..
Панчулидзев мгновенно помрачнел:
– Вы, Сергей Илларионович, наверное, говорите о мистере Несмите…
– Так точно, о нём. Этот господин и мадемуазель… От них я получил известие, что вы в Нью-Йорке и что с вами приключилась беда…
– Всё, слава богу, позади. Но, а в порту-то вы как очутились?
– Тут уже без Провидения не обошлось. От наших знакомых я, конечно, знал, в каком отеле вы остановились, но прямо с поезда отправился в порт, как будто почувствовал, что именно здесь вас встречу! Но скажите же, что с нашим другом Мамонтовым? Мне говорили, что он тоже в Нью-Йорке…
– Увы, к несчастью или к счастью, его здесь нет… – Панчулидзев кратко изложил, что ему известно о судьбе Николая и о крушении парового барка «Оркни», на который Мамонтов собирался сесть в Портсмуте.
Аксёнов напряжённо слушал, время от времени задавая наводящие вопросы.
– Полагаю, что мне надо как можно скорее плыть в Англию и там искать его след… – подытожил Панчулидзев.
– Почему это вам, Георгий Александрович? – даже обиделся Аксёнов. – Поплывём вместе. Пусть я и знал Николая Михайловича, куда меньше вашего, для меня он – такой же друг, как и для вас, князь. Я с удовольствием составлю вам компанию, если вы, конечно, не против.
Панчулидзев примирительно и благодарно пожал ему руку.
Они тут же купили билеты на ближайший пароход до Портсмута, на утро следующего дня.
– А теперь по-гусарски отметим нашу встречу! – весело предложил Аксёнов.
Панчулидзев не стал спорить:
– Верно, встреча просто замечательная. Ergo bibamus![130]
Они отправились в отель, где жил Панчулидзев. По дороге Аксёнов неожиданно вернулся к рассказу о своей встрече с Несмитом и Полиной:
– Графиня Радзинская очень переменилась со дня нашей последней встречи…
Панчулидзев вспыхнул, увидев в этом намёк на то положение, в котором сейчас находится Полина. Он сухо заметил, что если Аксёнов ведёт речь о скором замужестве Радзинской с Несмитом, то он не желает это обсуждать, что вообще ему нет дела до перемен, которые произошли с графиней.
– Не сердитесь, князь, но это действительно важно… – настаивал Аксёнов. – Помните, я как-то, ещё на Ситхе, сказал, что мадемуазель Полина играет вами?..
Лицо у Панчулидзева перекосилось ещё больше, но он непроизвольно кивнул. Ему хотелось, чтобы Аксёнов замолчал и перестал бередить ему душу, но одновременно он желал, чтобы разговор о Полине продолжился. Ведь со дня расставания с нею ему некому было излить всё, что накопилось в душе, что исподволь, ежеминутно отравляло ему жизнь. И стоило только Аксёнову заговорить о Полине, мгновенно всколыхнулись в Панчулидзеве боль, обида и все думы о том, что такое любовь: откуда она вообще берётся в сердце человека, почему приносит столько мучений, когда так же неожиданно любовью быть перестаёт…
– Ещё я говорил, что мадемуазель Полина не составит вам счастья, – напомнил Аксёнов, приободрённый молчанием Панчулидзева: – Теперь мне кажется, что я ошибался на этот счёт. Более того, при нашей последней встрече мне почудилось, что графиня теперь несчастлива сама…
– Почему вы так решили? – угрюмо спросил Панчулидзев.
– Это трудно объяснить. Но мне так показалось… – Аксёнов полез в карман за трубкой, но только повертел её в руках и снова положил в карман. Он явно хотел ещё что-то сказать, но никак не решался.
– Мадемуазель Радзинская говорила обо мне? – спросил Панчулидзев.
– Да, князь, прощаясь, она шепнула мне, что если родится сын, то обязательно назовёт его Георгием, – просто сказал Аксёнов.
– Надо же, не ожидал… – Панчулидзев попытался сохранить равнодушное выражение лица, но не смог удержаться от счастливой улыбки.
