Панчулидзев не находил себе места. Терзался, что Полина на берегу, что не знает, что с ней происходит сейчас. Он метался по каюте от стены к стене, точно одной качки ему было мало. Мертвецки напился в кают-компании, чтобы забыться. Не помогло и вино. Тогда, подобно Пушкину, перед самой свадьбой разлучённому со своей невестой и запертому в Болдино чумным карантином, принялся что-то сочинять. Но стихи у Панчулидзева не складывались, а проза получалась беспомощной.
Утешали редкие беседы с Аксёновым, когда тот спускался в кают-компанию, чтобы передохнуть.
Однажды Панчулидзев, выпив несколько стаканов португальского, спросил:
– Как вы думаете, Сергей Илларионович, любит она меня?
Аксёнов посмотрел на него с явным состраданием. Панчулидзев был ещё не вовсе пьян, но в том затуманенном и грузном состоянии, какое бывает после долгого запоя и нескольких бессонных ночей.
– Зачем же так изводить себя, Георгий Александрович? Любит, не любит… Сердце юных барышень так переменчиво, что не стоит загадывать, как они поведут себя завтра, – с лёгкой долей иронии сказал он.
– О-ответьте, если вы мне истинный друг!
– Ну что ж, извольте. Мадемуазель Полина, конечно, девушка со сложным характером. Словом, «нет ни в чём вам благодати; с счастием у вас разлад: и прекрасны вы некстати, и умны вы невпопад…». Вот-вот, мадемуазель именно и умна, и красива. Кажется, вовсе без изъяна. Только не обижайтесь на меня, Христа ради, дорогой князь. Говорю вам, как брату: она играет вами…
Панчулидзев помрачнел, словно завтра конец света. Ещё недавно мутный взгляд его похолодел.
Аксёнов заметил это:
– Очень может быть, что ошибаюсь на её счёт. И очень хотел бы ошибаться! Но что-то подсказывает мне: мадемуазель не составит вам счастья. Вы, мой друг, ищете его не там, где оно обретается. Вы просто не сыскали ещё место, где его надобно искать. Человек ведь часто несчастлив оттого, что не знает, в чём его истинное счастье…
Панчулидзев налил вина в бокал и залпом осушил его. Слова Аксёнова были ему крайне неприятны, но он проглотил их, как больной, уже не надеющийся на выздоровление, глотает горькую микстуру.
Аксёнов и сам был не рад этому разговору. Но по офицерской привычке всё доводить до конца резюмировал:
– Знаю вашу пылкую натуру, Георгий Александрович, и потому прошу вас: как бы ни складывались ваши отношения с графиней, сохраните по мере возможности голову свою холодной, а рассуждение здравым…
Это предостережение было весьма своевременным. Панчулидзев пьяно замотал головой, но всё же попытался закончить беседу по-светски галантно:
– Бл-лагодарю вас! Древние говорили: «Amare et sapere vix Deo conceditur!»[73].
Он встал, покачнулся и упал бы, если бы Аксёнов не поддержал его.
… Шторм утих, и «Баранов» смог вернуться в гавань.
Вступив на твёрдую землю, Панчулидзев и Аксёнов не узнали Ново-Архангельска. У самой пристани в землю был вкопан столб с табличкой, на которой чёрной краской было намалёвано новое название города: «Sitxa-town».
Бывшая столица Русской Америки напоминала сданный неприятелю после долгой осады город. У многих домов ураганом снесло крыши, выбило окна. Такое, по словам Аксёнова, бывало и прежде, но теперь никто не чинил кровли, не поднимал упавшие заборы.
По пустынной улице, уходящей в гору, бодро маршировали американские пехотинцы в синих короткополых шинелях. Мерно покачивались стволы длинных пехотных ружей с примкнутыми плоскими штыками. Над уцелевшими домами не видно было дыма. Только над домом главного правителя, опять же – бывшего, чёрный стелющийся дымок. Панчулидзеву показалось, что даже ворон над городом стало меньше.
В порту, ожидая погрузки на пароходы, толпилось несколько десятков русских и креолов. Они напоминали беженцев: лица понурые и потерянные, в мешках, корзинах и узлах – нехитрый скарб.
Узнав знакомых, Аксёнов подошёл к ним.
Вернулся с гневно горящим взглядом:
– Наши вчерашние союзники ведут себя, как настоящие варвары. Едва спустили русский флаг, они стали выгонять обывателей из домов. Привезли ведь с собой разборные казармы, ан нет, легче чужое отнять. Пришлось моим знакомым шторм пережидать в казарме промышленных. А те, кому места не хватило, ютились в трюме выброшенного на берег корабля.
– А что же главный правитель? Почему не вступится?
– Бывший главный другим делом занят. Видите дым над Кекуром?
Панчулидзев кивнул.
– Так вот, это наш главный правитель собственноручно жжёт лавтаки – колониальные марки, что вместо денег по Аляске ходили. Их теперь изымают у всех для уничтожения. А Максутов истопником заделался!
– Что же, колониальные марки изымаются безвозмездно?
– Хватило и того, что люди свои дома американцам за так отдают, а марки всё же обменивают: на гринбанки[74] для тех, кто принял американское подданство, и на наши целковые для уезжающих в Отечество.
– И всё-таки в толк не возьму, что же князь деньги-то жжёт?
