– Я ещё в шестьдесят пятом году писал обер-прокурору Святейшего Синода в поддержку продления привилегий Российско-Американской компании, – Владыка говорил неспешно и ровно, отчётливо выговаривая каждое слово. Голос у него звучал мягко даже тогда, когда речь шла о вещах неприятных. – Что же будет тогда с нашими колониями, с нашими церквами и миссиями, с любезными моему сердцу алеутами? Отмена российской торговой монополии приведёт к тому, что в колонии наши будут приходить для торговли все, кто захочет. А коль скоро нет у нас своего торгового флота, первыми придут американцы, как ближние к нам и более других народов знакомые с этим краем. И, конечно, будут они иметь здесь в виду только свои выгоды, а не благосостояние туземцев, следовательно, будет главным для них товаром водка, до коей, надобно сказать правду, очень падки наши алеуты. И от этого всё придёт в такое расстройство, которое никакими жертвами не поправить. Я просил обер-прокурора ходатайствовать перед Государём о сохранении компанейского снабжения края, ибо государственное снабжение хлебом и другими жизненными припасами регулярно организовать невозможно. В случае ликвидации Российско-Американской компании никто из русских ни за что не поедет на Аляску, ибо и колонии снабжались куда хуже, чем Камчатка, но уже и туда охотников заниматься государственной службой не сыщешь. Ссылался я и на справедливые сведения об Аляске побывавшего там правительственного ревизора господина Костливцева, с коим имел несколько встреч…
– Простите, Владыка, моё невежество, – осторожно перебил я, – а что это была за ревизия?
– Великий князь Константин Николаевич, как вам известно, главный сторонник передачи наших колоний, дабы подготовить Государя к принятию столь ответственного решения, ещё в 1860 году направил в Ново-Архангельск двух своих ревизоров из Морского ведомства, господ Костливцева и Головина. Им надлежало подтвердить бедственное положение дел в компании, притеснение туземного населения, финансовые нарушения и другие недочёты… Однако же ревизоры неожиданно для посылавшего их оказались людьми со своим мнением и вместо того, чтобы выступить обвинителями компании, стали её активными защитниками и поборниками продления для компании всех государственных привилегий. Они благодаря общим усилиям всё-таки были продлены до 1882 года.
– Продлены, но в каком урезанном виде!
– Увы, сын мой, это так. И полагаю, что главная ошибка – упразднена не только компанейская, но и государственная монополия. Последние два года для иностранцев были открыты все наши порты и на Ситхе, и на Кадьяке. В половине колоний отменена монополия на ведение пушного промысла, а это для компании убыточно и неизбежно должно было привести к её гибели… Гибель же компании означает начало конца всему нашему миссионерству в Америке…
Я только тут обратил внимание на руки Владыки. Они у него непомерно большие, как у крестьянина или мастерового. Говорят, Владыка Иннокентий вышел из самого простого сословия. За свою долгую жизнь побывал и строителем, и охотником, и путешественником. Собственными руками построил несколько церквей на Кадьяке и на Ситхе, разные приборы умел мастерить: часы, телескопы, морские навигационные устройства. А ещё занимался этнографией, сочинительством, перевёл для туземцев на алеутский и колошенский языки Святое писание. Десятилетия жизни посвятил миссионерской деятельности и оставил в колониях многочисленную паству. Конечно, Святителю больно, что труды его пойдут прахом.
Сердце моё сжалось от сочувствия. Но невольно само собой у меня вырвалось совсем не то, что хотел сказать:
– Что уж, Ваше высокопреосвященство, о волосах сожалеть, коли голова снята… Теперь, видно, ничего не поправишь…
Владыка помедлил с ответом.
– Никто не обольщай самого себя, – сказал он словами Апостола Павла, – если кто из вас думает быть мудрым в веке сём, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Господь знает умствования мудрецов, что они суетны…
Я силился проникнуть в тайну этих слов и не мог. Владыка объяснил:
– Уповать будем на волю Божью. Ежели Господь попущает, чтобы колонии наши были переданы иноземцам, значит, есть у Него промысел на сей счёт, нам, грешным рабам Его, пока неведомый. Вот, скажем, плывёт судно по океану. Снаружи океан спокоен, и взгляду путника, плывущего на корабле, не видно то, что под толщею вод деется. А там и глубинные течения, и подводные вулканы наличествуют. Доводилось мне видеть, как ныряют туземцы за жемчужными раковинами. Так они и под водой очи держат открытыми. Но означает ли это, что и с открытыми очами всё, что в глубинах океана происходит, смогут оные узреть?
– Простите, Владыка, мою дерзость: так, уповая только на чудо, мы и остальную Россию потеряем…
