Несмит рассказал, что Пинкертон – самый известный сыщик в Америке. В Чикаго у него своё частное сыскное агентство, имеющее крупные филиалы в Вашингтоне, Филадельфии и Нью-Йорке. В Гражданскую войну он руководил военной разведкой северян, а за последние годы прославился как человек, расследовавший многие крупные преступления.
– Говорят, у него целая картотека преступников всякого рода. Агентство господина Пинкертона использует в работе самые современные технические методы. Есть даже дагерротипы всех известных злодеев. Пинкертон в прошлом году поймал опасного бандита по кличке Рино. Газеты писали, что у Пинкертона есть альбом, где содержатся изображения скаковых лошадей, чтобы можно было во время скачек отличить их от подставных. Верно говорю вам, мои друзья, само провидение послало нам такого надёжного попутчика!
Панчулидзев, слушая Несмита, вынул из кармана визитную карточку Пинкертона. На титульной стороне был написан адрес агентства, на обратной изображён широко открытый глаз и ниже – подпись: «Мы никогда не спим…»
«Может быть, и прав Несмит: такой попутчик в опасном путешествии не будет лишним…» – подумал он и, впервые назвав Несмита по имени, попросил:
– Джон, а не могли бы вы достать револьвер и для меня?
Дик Хоуп гнал дилижанс по хорошо знакомой ему южной ветви Орегонской тропы[109]. За последние двадцать лет, подобно легендарному проводнику Джиму Бриджеру, они, на пару с Хольтом, переправили на Дикий Запад и обратно не одну сотню крытых брезентом фургонов и десятиместных дилижансов компании «Оверленд Ленд Роут».
Тропа, вначале пригодная только для всадников и гружёных мулов, заметно расширилась и превратилась в наезженную дорогу. Но при этом не стала более безопасной. Орегонскую тропу в полной мере можно было назвать дорогой «на костях» – столько переселенцев, искателей приключений, почтовых служащих и солдат навеки остались лежать на её обочинах.
Хоуп избрал трудный, но наиболее безопасный способ передвижения – ночью. Основная угроза исходила от краснокожих, а они ночью нападают крайне редко.
Поглядывая на звёзды, на контуры одиночных скал, как чёрные монументы, возникающие на фоне тёмно-синего неба, он неутомимо настёгивал длинным кнутом шестёрку лошадей и не останавливался, пока впереди не начинал светлеть горизонт. Тогда дилижанс съезжал с дороги и укрывался в одном из каньонов.
Вечером сумерки опускались на горы и прерию. Начинали тявкать койоты, выходящие на охоту. Проводники снова впрягали отдохнувших за день лошадей. Свистел кнут, и дилижанс устремлялся вперёд.
Панчулидзев однажды напросился на облучок. Зачарованый тем, как Хоуп ориентируется в темноте, как ловко управляется с лошадьми, Панчулидзев вглядывался в ночь, но никак не мог понять, каким образом они не сбиваются с пути. Мелькали рядом валуны, дилижанс то и дело подбрасывало на рытвинах и кочках, но лошади не ломали при этом себе ноги, а тяжёлая колесница не опрокидывалась.
Панчулидзев, борясь со встречным ветром, прокричал:
– Сэр, как вы находите путь?
Но Хоуп только приложил палец к губам – ночью в прерии голоса слышны на многие мили вокруг.
На следующей днёвке под нависшей скалой разожгли костерок. Сварили кофе. Раскурив дешёвую сигару и выпив кофе, Хоуп блаженно вытянул затекшие ноги и впервые за дорогу разговорился:
– В прерии заблудиться невозможно, сэр, – сказал он Панчулидзеву. – Она, как рожи краснокожих. В первый раз смотришь – кажется, все одинаковы. А приглядишься, у каждого своя отметина, которую никакой боевой раскраской не спрячешь. Так и ночью в прерии, главное – смотри, примечай, слушай, принюхивайся, делай зарубки на память. Тогда нюх тебя не подведёт, подскажет дорогу…
Выпустив клубы вонючего дыма, он добавил:
– А днём совсем просто. Если имеешь цепкий глаз и определённый навык, днём не заблудишься, даже выпив две фляжки виски. Впрочем, надираться в прерии, чтоб мне сдохнуть, не советую никому. Запросто можешь распроститься со своим скальпом. И не факт, что снимет его с тебя краснокожий…
– А кто же тогда? – спросила Полина.
Пассажиры окружили Хоупа и внимали ему. Только капитан Хольт занял место наблюдателя на скале у входа в каньон.
Старый проводник любил потравить байки, особенно перед новичками в прерии. Он затушил остаток сигары о каблук потёртого сапога из красной замши, спрятал окурок в карман, громко высморкался и с важным видом сказал:
– Иной белый, чтоб ему подохнуть, будет хуже дикаря. У краснокожих хоть какие-то правила есть, пускай дикие, но правила. А среди нашего брата попадаются такие, которые и Библию-то вовек не раскрывали. Вот однажды нам с капитаном, – покосился он в сторону Хольта, – довелось попасть в лапы к бушхедерам[110], только чудо тогда и спасло мою шевелюру, – он снял запылённую широкополую шляпу и обнажил давно немытую и нечёсаную гриву. Запустив в неё пятерню, Хоуп потеребил волосы, точно проверяя, крепко ли держится то, что могло стать добычей врага, и неожиданно резко хохотнул: – А вот у моего друга капитана башка, как камень-голыш, ему терять нечего, ха-ха-ха!
