И вдруг, как раз когда маршал торопливо завтракает в крестьянском доме, земля под их ногами тихонько дрожит. Они настораживаются. Снова и снова глухо, быстро затихая, прокатывается рокот: это пушки, палят батареи, далеко, но не слишком, не более чем в трех часах пути отсюда. Несколько офицеров по способу индейцев бросаются наземь, чтобы поточнее определить направление. Ровно и глухо звучит далекий рокот. Канонада Сен-Жана, начало Ватерлоо. Груши держит совет. Жерар, его заместитель, с горячностью требует, что «il faut marcher au canon», необходимо спешно двинуться в направлении канонады! Еще один офицер поддерживает его: да, скорее туда! Для них не подлежит сомнению, что император ударил по англичанам и началась тяжелая битва. Груши колеблется. Привыкший повиноваться, он пугливо цепляется за исписанный лист, приказ императора преследовать отходящих пруссаков. Жерар, заметив его неуверенность, усиливает напор. «Marcher au canon!» – требование заместителя в присутствии двух десятков офицеров и штатских звучит как приказ, а не как просьба. Груши мрачнеет. Резче и суровее заявляет, что должен исполнять полученный приказ, пока от императора не поступит новый. Офицеры разочарованы, пушки грохочут средь недоброго молчания.
Жерар делает последнюю попытку: умоляет выслать на поле брани хотя бы его дивизию и немного кавалерии и обязуется своевременно быть на месте. Груши размышляет. Размышляет лишь секунду.
Лишь секунду Груши размышляет, и эта секунда формирует его собственную судьбу, судьбу Наполеона и судьбу мира. Она, эта секунда в крестьянском доме Вальхайма, решит судьбу всего девятнадцатого века, она готова бессмертием слететь с губ довольно храброго, довольно заурядного человека, открыто лежит в ладонях, что нервно мнут роковой приказ императора. Если бы Груши сейчас собрался с духом, проявил смелость, нарушил приказ, поверив в себя и в явный знак, Франция была бы спасена. Но несамостоятельный человек всегда повинуется предписанию, а не призыву судьбы.
И Груши категорически отказывает. Нет, делить и без того небольшие силы безответственно. Его задача – преследовать пруссаков, и только. Он не желает действовать вопреки приказу императора. Офицеры сердито молчат. Вокруг Груши – кольцо тишины. И в тишине безвозвратно уходит то, что позднее останется непостижимо для слов и дел, – решающая секунда. Веллингтон победил. А они продолжают марш, Жерар, Вандамм, гневно сжав кулаки, Груши, вскоре встревоженный и с каждым часом все более неуверенный: ведь странное дело, пруссаков по-прежнему не видно, должно быть, они оставили направление на Брюссель. Скоро разведчики доносят о подозрительных знаках, что их отход обернулся фланговым маршем к полю сражения. Если поспешить, еще можно прийти на помощь императору, и Груши все более нетерпеливо ждет депеши с приказом вернуться. Но вестей нет. Лишь глухо и словно все дальше рокочут над содрогающейся землей залпы пушек – железные жребии Ватерлоо.
Между тем уже час дня. Четыре атаки хотя и отбиты, но ощутимо ослабили центральный участок Веллингтона; Наполеон уже готовится к решающему удару. Он приказывает усилить батареи перед Бель-Альянсом и, пока канонада боя не протянула меж холмами свою дымную завесу, обводит последним взглядом поле брани.
И тут император замечает на северо-востоке темную движущуюся тень, словно вытекающую из лесов: новые войска! Тотчас все подзорные трубы обращаются в ту сторону: неужели это Груши, смело нарушивший приказ и явившийся в самый нужный час? Нет, приведенный пленник сообщает, что это передовые отряды армии генерала фон Блюхера, прусские войска. Впервые император догадывается, что разбитая прусская армия не иначе как ушла от преследователей, чтобы во благовремении соединиться с англичанами, тогда как треть его собственных войск бесполезно маневрирует на пустых пространствах. Он тотчас пишет письмо Груши, велит ему любой ценой поддерживать связь и предотвратить вмешательство пруссаков в сражение.
