По дороге в город Элвин размышлял о том, что рассказал Хедрон о Диаспаре и его социальной организации. Странно, но он никогда раньше не встречал никого, кому не нравился бы их образ жизни. Диаспар и его жители, созданные как единые части общего плана, существовали в полном согласии. В течение всех своих долгих жизней люди никогда не скучали. И хотя по стандартам древних времен мир их был крошечным, сложность его была невероятна, а кладези сокровищ и чудес — неисчерпаемы. Здесь Человек собрал плоды своего гения: все, что было спасено из-под руин прошлого. Считалось, что каждый когда-либо существовавший город дал что-то Диаспару. До появления Завоевателей имя “Диаспар” знали во всех мирах, которые потом Человек потерял. В зданиях Диаспара отражены знания, мастерство и весь артистизм Империи.
Когда Дни Величия пришли к закату, гении человечества перестроили город и снабдили машинам, которые сделали его бессмертным. Неважно, если что-то было утеряно и предано забвению: Диаспар будет жить и нести потомков Человека по реке Времени.
Они не достигли ничего, кроме выживания, однако довольствовались и этим. Существовали десятки тысяч вещей, которыми они могли занять свои жизни, начиная с момента выхода из Пещеры Творения и кончая часом, когда их тела, почти не постаревшие, возвращались на Берега Памяти. В мире, где все мужчины и женщины обладали таким интеллектом, которым обладали только гении, не могло быть места скуке. Наслаждение от ведения беседы и споров, невероятно сложный этикет социального общения — одного этого было достаточно, чтобы занять добрую часть жизни. Помимо этого существовали всеобщие дебаты, и весь город внимательно слушал, как самые изощренные умы сталкивались в дискуссиях или пытались достичь вершин философских построений — недосягаемых, но от этого еще более привлекательных и постоянно бросающих вызов человеку.
В городе не было ни одного мужчины или женщины, не поглощенных какой-либо интеллектуальной работой. Эристон, например, проводил большую часть своего времени в общении с Главным Компьютером, управляющим городом. Однако у него оставалось время, чтобы общаться с десятками людей, жаждущих отточить свой интеллект в беседах, испытать свои силы в дискуссиях с ним. В течение трехсот лет Эристон пытался выстроить логические парадоксы, которые машина не могла бы решить. Но говорить о серьезных успехах можно было только по прошествии нескольких жизней.
Интересы Этании носили более эстетический характер. Она конструировала и создавала при помощи преобразователей материи переплетающиеся трехмерные модели изумительной красоты и сложности, которые действительно представляли собой новое слово в топологии. Ее работы можно было увидеть повсюду, а некоторые из них являлись частями пола в громадных хореографических залах, где они использовались в качестве основы для создания новых балетов и танцевальных композиций.
Такие занятия могли бы показаться скучными тем, кто не обладает достаточным интеллектом и не может оценить их утонченность. Однако в Диаспаре не было людей, не способных понять, чем занимались Эристон и Этания, и не имевших похожих интересов.
Атлетика и различные другие виды спорта, включая те, которыми можно было заниматься только при помощи контроля над гравитацией, делали несколько столетий юности очень приятными. А для приключений и тренировки воображения существовали самые разнообразные саги, дающие такой спектр впечатлений, который трудно себе представить. Они были конечным продуктом стремления к реализму, который начался с первого воспроизведения движущихся образов и записи звуков и использования техники для показа сцен подлинной или воображаемой жизни. В сагах иллюзия была полной, так как все чувственные восприятия удовлетворялись непосредственно при помощи мозга, а всевозможные диссонансы устранялись. Входя в сагу, вы переставали быть посторонним наблюдателем. Ощущение было такое, как будто вы живете во сне, но зияете, что проснетесь.
В мире порядка и стабильности, который в основных своих параметрах не изменился за миллиарды лет, наверное, было неудивительно обнаружить естественный и огромный интерес к игре случая. Человечество всегда поражала тайна случайности: как выпадут кости, как разложатся карты, где остановится рулетка. На самом низком уровне этот интерес основывался на алчности. Однако этой эмоции не осталось в мире, где каждый имел все, чего хотел (конечно, в рамках разумного). Но даже когда этот мотив исчез, осталась чисто интеллектуальная притягательность случайности, которая искушала самые рассудительные умы. Машины, действовавшие по закону случайности, события, последствия которых нельзя было предсказать — независимо от объема информации, которым обладал человек, — из всего этого и философ, и чучеле могли извлечь одинаковое удовольствие.
