Позднее Мериме ответил и Пушкину, и Мицкевичу на их ошибку, своеобразно посмеявшись над ними. В своей мистической новелле «Локис» о человеке-медведе он поместил очередную мистификацию: пересказ баллады Мицкевича «Трое Будрысов», схожей с «Гузлой», героиня Мериме называет литовской народной песней, а в примечании писатель дает ссылку и на Мицкевича, и на перевод Пушкина.
К обоим обманутым поэтам присоединился собиратель устного творчества, немецкий ученый Герхард. Он перевел сочинение Мериме на немецкий язык в полном соответствии со стихотворным размером и в комментарии написал, что автору удалось в «Гузле» открыть оригинальный размер иллирийского стиха. Впрочем, нашелся все-таки один скептик – еще один великий поэт. Это был И. В. Гёте. Он опубликовал в газете литературный анализ «Гузлы», в котором подверг сомнению подлинность далматинских песен. Но – самое главное – он догадался, что слово «Гузла» – это не более чем анаграмма слова «Газуль». Впоследствии говорилось, что догадливость великого немца объяснялась письмом Мериме, который намекал на свое авторство. Когда же об этом узнал Пушкин, он был совершенно поражен и через своего друга Соболевского, жившего в Париже, стал выяснять подлинную историю происхождения песен. Сам Пушкин, как известно, за границу не выезжал.
Мериме ответил Соболевскому письмом, в котором сообщал:
«В 1827 году мы с одним из моих друзей задумали путешествие по Италии. Мы набрасывали карандашом на карте наш маршрут. Так мы прибыли в Венецию – разумеется, на карте, где нам надоели встречавшиеся англичане и немцы, и я предложил отправиться в Триест, а оттуда в Рагузу. Предложение было принято, но кошельки наши были почти пусты, и это “ни с чем не сравнимая скорбь”, как говорил Рабле, остановила нас на полдороге. Тогда я предложил сначала описать наше путешествие, продать его книготорговцу, а вырученные деньги употребить на то, чтобы проверить, во многом ли мы ошиблись. На себя я взял собирание народных песен и перевод их; мне было выражено недоверие, но на другой же день я доставил моему товарищу пять или шесть таких переводов. Так постепенно составился томик, который я издал под большим секретом и мистифицировал им двух или трех лиц».
Мериме не страдал излишней скромностью, поэтому снабдил второе издание «Гузлы» комментарием, в котором упоминал обманутых им литераторов. Пушкин на это ответил, что не грех быть обманутым в достойной компании.
Читая строки его авторского перевода, невольно представляешь себе не молодого и не старого, а, скорее всего, сорокалетнего гусляра с сербскими усами и проницательным взором, поющего о судьбах своих односельчан и подводящего итог долгой, как дорога, жизни:
В конце концов, любой персонаж, будь он мистифицированным или вымышленным, становится у талантливого автора частью реальной жизни.
К тому моменту мистификации под романтизм, сочиненные с большой долей насмешки над вкусами читателей, входили в моду. Романтизм, утративший обаяние первозданности, умел огрызаться: его преданные читатели обвиняли авторов, отошедших от направления, в утрате воображения, скучном бытописании, пристрастии к грубым деталям. Надо было очень осторожно приучать таких читателей к новому, реалистическому направлению.
Больше всех от нападок пострадал Пушкин. Он первым воспринял необходимость смены литературного подхода к действительности, но его поэма «Цыганы» не впечатлила читателей, и в первую очередь – читательниц. Им больше нравились страсти «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана», чем пыльные дороги Бессарабии и проблемы кочующего табора.
Лишь в 1830 году Пушкин вновь вернулся к переводу романтизма в реализм – на этот раз прозаическому: очевидно, тонкая ситуация требовала именно такой формы. Но теперь он был осторожен и прибег к мистификации. Так появился тихий и скромный Иван Петрович Белкин – бывший военный и неудачливый помещик, которого обирали все вокруг – от старосты до ключницы. Впрочем, Белкин не унывал и не особо заботился о своих хозяйственных делах. Ему больше нравилось собирать всякие истории. Подозрительное литературное изящество повестей сглаживалось отсутствием фантазии у незнакомого автора: он ведь не придумывал, а записывал чужие рассказы. Однако повести все равно привлекли внимание общественности, а товарищи Пушкина начали выяснять, кто же такой этот загадочный Белкин, о котором никто до сих пор не слышал.
