Северные натуралы видят себя – и нас – такими, какие мы есть. Южные пидорасы – такими, какими они – и мы – хотели бы выглядеть. Босх и Брейгель – это Ричард Милхаус Никсон (квакер). Боттичелли и Буонаротти – Джон Фитцжеральд Кеннеди (понятно, католик).
Такая вот война миров, она же судьба изящных искусств.
Если б я остался при волхонском кружке и слушал бы Галину Иллириковну, то был бы сейчас полноценным доктором искусствоведения. Но я слишком торопился в пути за славой. Это никогда не приветствуется.
И ещё я помню, что писатель Пруст, который главный кумир всех пидорасов, имел обсессию на фреску Боттичелли из Сикстинской капеллы: Сефору, дочь Иофора. А Сефора – между прочим, не простой бабец, а бывшая жена самого Моисея, гипервождя еврейского народа. Ещё говорили, что она негритянка, но на фреске этого совсем не видно. Разве что очень бледная негритянка, разволнованная от странствий мужа. Но в таком случае волосы её – крашеные. А вождь Моисей, насколько я его знаю, никогда бы подобного не допустил. Так что нет – не негритянка. Не афроеврейка, как надо говорить в эпоху политкорректности. Хотя, если помнить книжку Алпатова, ныне затерянную в андроповом бардаке, она и не еврейка, а скорее египтянка-язычница. В общем, резюмируя: НЕ афроязычница, остальное не так существенно.
И сверх того знаю, что любое цитирование Пруста, прямое или косвенное, – признак уголовной пошлости, переходящий в рецидивизм. Особенно если ты Пруста вовсе и не читал.
Но когда ты совершенно один – можешь не бояться пошлости. Никакой человек, такой же мудозвон, как ты сам, её не услышит. А в Боге пошлости нет. Keine Gemeinheit ueberhaupt.
Почему же я за 15 лет не встретил Лауру? Потому что боялся. Что мы увидим друг друга такими, как есть на самом деле. Я спился и умер. А у неё появилось шесть детей. Не знаю, откуда, но появилось. Или надо говорить появилИсь, в истинно множественном числе?
У неё росла маленькая грудь. Она смеялась: если ты видел флорентийских красавиц времён Боттичелли – они же все малогрудые. Институт груди не был так важен для средневековой Италии. Другие демократические институты, но не этот. Господи, какой изящный порнограф умирает во мне!
Кстати, для верующего человека важно говорить «Господи», а никогда не «Боже». «Боже» – пошлость. Я всегда боролся с пошлостью, а значит, споспешествовал планам Хозяина. Компенсирует ли он мою хоть отчасти борьбу? Узнаем уже скоро, у разомкнутых врат Кунстмузеума.
Лаура носила мешковатые комбинезоны и свитеры с русской надписью «Ту секси фор ю». Так оно и обстояло. Ту секси. Хотя бестелесная красота не бывает секси. А ту секси – бывает.
Нынче я повернул в Малый Палашевский переулок. Между прочим, у нас тут недалеко есть Чебуречная СССР. Где молдавский коньяк идет по цене «Праздничной». А под закусон – бутерброды с салями и балыком. Не рискнут ли они делать нон-стоп вечеринку на Святого Сильвестра? Я бы пришёл. Я ветеран, мне во всём положена скидка.
Я ковылял. И навстречу мне двигалась она. Неотвратимо. Толстая (килограмм не менее девяноста) женщина, облезлая, как моё пальтишко со стороны изнутри. В конически-цилиндрическом шушуне. С носом первого класса на том, что когда-то было её лицом. (с) С неопределённо-личной улыбкой памяти коньячного спирта. В мохеровом платке, какой не носила бы и моя бабушка. С тележкой-авоськой, где что-то гремело, как металлоискатель в преддвериях больших боссов.
Грета. Она.
Поцелуемся?
От неё не пахнет бухлом. Хотя она выпила. Не так, как я. Но безболезненно и уверенно. 0.5 водки, не меньше. Но разит наповал палёными сигаретами. Контрафакт. Я всегда узнавал запах табака достовернее алкогольного. И быстрее. Меня отравила та самая бабушка. Которая курила Стасику прямо в лицо, когда завязывала резиночки будённовской шапки. Синей треуголки из холодного воска. Потому я в жизни никогда не курил. Меня это не спасло. Мне это не помогло. Многих выручило, но не Стасика.
– Как дела вообще, Гретхен?
– Лучше многих, Белковский. Ты встречаешь меня всегда, когда стремаешься видеть Лауру?
– Я встречаю тебя всегда, когда боюсь увидеть Лауру.
– Ты не увидишь её. Признайся, что никогда её не было.
Зато кашель курильщика точно ведь существует. И вперемешку со смехом – втройне.
– Что ты здесь делаешь, Гретхен?
– Иду к тебе, Белковский. К тебе домой.
– Зачем, Гретхен?
– За сковородкой.
– Какой сковородкой?
– Той, что я забыла у тебя. Когда мы изредка жили вместе. Ты жаришь себе нюрнбергские колбаски, а я который год без сковороды.
– Но я не умею ничего жарить. Ты разве не помнишь? У меня была микроволновка. СВЧ-печь, подаренная фанатами. Но и она сгорела. Я ем только холодный плавленый сыр.
– Не морочь мне голову, старый мудила. Ты врёшь даже плотней, чем всегда. Мы прямо сейчас пойдем к тебе в твоё зассанное логово, и я её заберу. И скажи спасибо, если я не разобью ею твою бессмысленную башку.
– Ты совсем сошла с ума, Грета?
– Да. Совсем. А что? Ты тоже когда-то казался умным. Сколько лохов купились на это первое впечатление.
– Откуда у меня может быть твоя сковородка?
