– Всё, что у тебя есть, от меня. И она тоже. У тебя нет только Лауры. Я тебе её в жизни не приводила. Ты её сочинил. И не говори обратного.
– Я скажу обратное.
– Не говори.
– Лаура была. И есть. Во плоти.
– Нет.
– Да.
– Тогда я скажу тебе, что у неё 11 детей. Доволен?
– Каких ещё одиннадцать, старуха? Было же шесть.
– Ты уже торгуешься, Белковский. Какая ты всё-таки мразь. Почему я тебя раньше не убила бутылкой виски?! Твой хлипкий череп никогда бы её не выдержал.
– Виски.
– Да. Одиннадцать.
– Грета, ступай к себе. Становится слишком холодно.
– Я иду к тебе, сучёныш. Ты собираешься к Брейгелю?
– Откуда… Нет, я не то хотел сказать.
– То-то. Ты ничего скрыть не умеешь. Как и раньше. Скорее бы у тебя от водки язык отсох. Пошли-пошли. Ты думаешь, я что-то забыла? Помню и маршрут, и дистанцию. Лучше, чем ты, жалкий поц.
– У меня нет твоей сковородки.
– Есть. А где же она, если не в твоей заблёванной хате?
– Где ей и положено быть.
– Где?
– У чертей. В аду. Все лучшие сковородки всегда у них.
– Я к ним заглядывала. Там только одна. На ней жарят моего младенца, к которому ты не имеешь никакого отношения. Ты просто старый импотент. Да и ты молодым был такой. Пошли.
– И эта одна – не твоя.
– Нет. В аду не лгут. Так, как ты, врут только на Патриаршем пруду, будь он проклят.
– Нет. Мы не пойдём.
– Как не пойдём? Наглость потерял, сучара?
Я возвёл взгляд вертикально. В долгом окне, среди столкновения лилий, прямо над немым салоном тайского массажа, была Лаура. Она стояла отвесно, но с полупоклоном. Словно Евгений Онегин женского рода. Владимир Бельтов дамского образца. Детские тени увивались вокруг неё. Я захотел позвать на помощь, но больше не смог.
Я просто побежал. 106 изъезженных килограмм трепыхались во мне. Грета не догонит меня. Она не бросит свою тележку. А без тележки я быстрее. Как бы она ни старалась.
А дверь у меня железная. Не то что в аду. И даже если кто придёт за моей сковородкой – не достучится.
Л.
Больше всего я боялся обыска. Следственного комитета РФ или чьего-то ещё.
А почему? А потому что невыразимо стыдно за мой квартирный бардак. Ладно ещё, уборщицы, то есть домработницы, не было два с половиной месяца. Её и не могло быть, потому что мне истово жаль отдать ей полторы тысячи. Но 48 (примерно) бутылок из-под «Праздничной». Как их объяснить? Что был банкет и приходили друзья? Но друзья не приходят в таком беспорядке. Друзья – это уже порядок. Не рассказывать же всем, что мусоропровод у нас засорён давно. А контейнер для стеклотары перенесли на пятьсот метров к Западу, и простым ходом до него теперь – не дойти.
Дверной звонок у меня давно не работает. Можно стучать в двери, но я не слышу. Звукоизоляция хорошая. И я не встречаюсь ни с кем, кроме договорённых заранее. Сильно заранее.
Но есть существа, которым я не могу не открыть. И барабанят они так по дверной поверхности, что и мамврийский дуб заговорил бы в ответ. И имеют полное право вскрыть дверь бензопилой, которую почему-то называют болгаркой. А вообще-то он не болгарка никакая, а угловатая шлифовальная машина. Так научил меня комиссар дома доктор Епифаныч. Давно его не видно, может, умер. А на похороны не собирали. Почему? Потому, наверное, что собирать мог только сам Епифаныч. Остальные не умеют и наплевать. А мёртвый сборщик на свои же похороны – это довольно странно, согласитесь. Вы бы дали денег реликтово холодному человеку, совсем не отбрасывающему тени? То-то же.
Так вот. Вернусь к основному тезису. Невозбранно входить в моё жилище могут только следователи и всякие прочие менты. Если примутся, например, в рамках уголовного дела об отмывании человечества искать доказательства земного существования моей Лауры.
И я должен / обязан буду им отворить. Отворите, если стучат, – сказано в уголовно-процессуальном кодексе. И тогда я испытаю весь страшный позор моего бардака. Они снимут моё укрывище на ихнее процессуальное видео. И покажут, например, по РЕН ТВ. Глядите, мол, как живёт Белковский, выдававший себя за приличного человека. 48 пустых бутылок от «Праздничной»! Не говоря уже о культурном слое, засыпавшем остатки его бытия.
Послушайте меня временно, мои молодые друзья. Бойтесь приличных людей. Это самое страшное, что есть в нашей России. Когда я слышу слова «приличный человек», я пытаюсь схватиться за угловатый шлифовальный станок. Но его ещё не принесли сотрудники Следственного комитета, потому хвататься не за что. Остаётся ждать и терпеть, как принято у русских людей не очень приличных. У нас как принято. Иными словами.
Но сегодня я проснулся совершенно свежим. Как не бывало давно. Алкаши спят без сновидений, в том проблема. По-научному это именуется «депривация быстрого сна». Вот как у президента В. В. Путина. Хотя он не алкаш никакой и, кажется, вовсе не потребляет спиртного. Оттого, как говорит мой друг Венедиктов, качество вина на кремлёвских приёмах на последние 4 года снизилось в 1.6 раза. И правильно: когда босс не пьёт, кто же убедится в подмене хорошего вина на дрянное? Только Он, но Он занят другими делами.
