И вот, в режиме депривации, когда спишь по 6 часов в сутки безо всяких картин системы «Брейгель» / «Боттичелли», а то и фирменный Босх, если перебрал с вечера молдавского коньяку из Чебуречной СССР, – бывает страшное настроение. В такие минуты г-ну Путину ясно хочется у кого-нибудь что-нибудь аннексировать. И как трудно удержаться! Особенно когда есть под рукой все инструменты аннексии. Хоть садовые щипцы, хоть ядерные вооружения. Поймите его тоже. Не думайте в этот час о себе, не судите о нём по себе. Он великий диктатор, а вы простые плебеи, разросшиеся по Вселенной сорной травой.
Зато когда быстрый сон возвращается, и ты видишь потустороннюю живопись, и осознаёшь себя полным персонажем явленных картин, – совсем другое дело. Голова пробуждается в исключительно эффективном состоянии.
Так случилось и нынче. Мне снилась встреча с Лаурой. Где-то на даче, среди немалой тусовки. Мы сидели за деревянным столом. Она читала мои любовные письма. Но я никогда не сумел бы написать правильного любовного письма. То были скорее расписки о любви. Должен отдать столько-то любви ровно в означенный час. Лаура блаженно смеялась. Она говорила: вот две расписки, обе от руки, семь лет на одного линейного дистанции, а разницы по содержанию почти нет. А это что обведено красным? О, ха-ха-ха!
И кроме она добавляла: ты прекрасно выстрелил мне в ногу вчерашним вечером, можем повторить! Да-да, можем повторить. Верно, это какая-то эротическая аллюзия на дачные темы, но я не перечитывал психоанализ с тех пор, как пропил словарь Брокгауза и Ефрона. Вкупе с подарочным собранием Солженицына и надписью асессора Ковалёва.
Нынче я бодрствовал в нормальном состоянии. И вдруг сразу понял, что напротив меня сидят взрослые опрятные мужчины. Двое. Нет, не видение. К тому же мужчины вполне конкретные, а не вообще.
Один татарин, продолговатый, с хорошо подстриженной чингисханьей бородкой.
Другой полнорусский, строго поперечный, без кустистой растительности, с причёской «Лионель Месси», двухдневной щетиной.
Оба хорошо пахнут. Причём одинаково, как близнецы, только что разверзшие ложесна. Что-то вроде сладковатого Hermes. Одеколон или туалетная вода, понять уже невозможно. Да и надо ли понимать! Знать – другое дело, а вот понимать – совершенно лишнее.
И я, конечно, знал, кто эти мужчины. Их знал весь мир. Благодаря их настойчивости и телевизору. Петров и Боширов. Мишкин и Чепига. А может, их звали как-то ещё, но у человечества уже не было сил интересоваться.
Это они устроили бойню в Солсберийском соборе. В ста милях от города Лондона. Но их помиловали, потому что первая бойня приличным людям всегда прощается. Таков англосаксонский закон. А у англосаксов закон давно уж выше справедливости, не то что у нас.
Единственное: я не могу различать лица в четырёхграннике Петров – Боширов – Мишкин – Чепига. Слишком много вероятных комбинаций. Потому говорю в изложении только «Первый» и «Второй».
– Это ты Белковский? – грубовато спросил Первый.
Вот у болезной Греты никогда не возникло бы такого вопроса.
– Станислав Александрович? – вкрадчиво добавил Второй.
– Да-да, кажется я? А как вам удалось сюда зайти, коллеги?
Первый и Второй, Чеширов и Кошкин, расхохотались на шестерых.
Это было из теории вопроса, придуманной Хемингуэем. Там много пунктов, но три основных – про то, когда ни в коем случае не надо задавать вопрос.
1. Если / когда ответ на него ясен априори.
2. Если / когда ответ на него не имеет практического значения.
3. Если / когда ответчик точно не может сказать правды.
В нашем случае соблюдались все условия 1–3 разом. Так что переспрашивать, по Хемингуэю, смысла не было никакого.
Я бы не сказал, что все эти шесть ребят показались мне в доску своими. Но за ними может быть некая страшная правота. Что, если срок действия белковского загранпаспорта и точно истёк, а я не заметил?
Понимающее перемигивание сторон.
Первый: Нет, Белковский, то есть да, Белковский, вот сейчас ничего не путаешь. У тебя же пожизненный запрет на посещение музея, правда? За то, что ты обгадил картину там.
Я не издал никаких звуков. Все всё знают, чёрт побери.
