Человек, столь любезно оказавший мне гостеприимство, сидел в просторном плетеном кресле, облокотившись на край отделанного мрамором стола. Его сухая, поджарая фигура терялась в мешковатом халате серого цвета. Свет масляной лампы резко оттенял его черты, и, пока он с любопытством рассматривал меня, я изучал его с не меньшим интересом. Облик мужчины поражал статностью: тонкое, продолговатое лицо было чисто выбрито, волнистые волосы аккуратно расчесаны, кустистые брови под углом сходились над переносицей. Уши были посажены, пожалуй, чересчур низко и слишком близко к затылку, а серые очи миндалевидной формы отличались такой выразительностью, что в первую минуту я уловил в них какое-то подобие фосфоресцирующего блеска. Когда мужчина приветливо улыбнулся мне, моим глазам предстал потрясающе ровный ряд крепких, на диво белых зубов. Отшельник жестом указал мне на кресло рядом, и я поразился изяществу его рук с длинными, тонкими пальцами – с ногтями пусть и слегка загибающимися книзу, но в остальном весьма добротно ухоженными. Признаюсь, мне показалось удивительным, что человек столь располагающей наружности мог выбрать жизнь затерянного в лесу нелюдима.
– Извините за вторжение, – сказал я после довольно продолжительной паузы, – но я рассчитывал добраться до Глендейла затемно, а тут, как назло, случилась эта гроза, и мне волей-неволей пришлось укрыться в вашем доме.
Едва я успел закончить эту фразу, как за окном, будто в подтверждение моих слов, сверкнула яркая молния, а спустя несколько секунд вслед за нею грянул страшной силы раскат грома, от которого дом так и заходил ходуном. Еще через некоторое время с небес хлынул бешеный ливень; капли дождя били в окна с таким неистовством, что, казалось, еще немного – и стекла не выдержат их жуткого натиска.
Хозяин дома не обратил ни малейшего внимания на разгул стихии и одарил меня еще одной улыбкой.
– Я рад видеть вас в стенах этого дома, – произнес он в ответ. – Боюсь только, что не смогу быть гостеприимным в полном смысле этого слова. Видите ли, я прихрамываю на одну ногу, и, скорее всего, вам придется поухаживать за собой самому. Если проголодались, ступайте на кухню. Там вы найдете уйму всякой еды. Думаю, это в какой-то мере скрасит отсутствие должного обхождения с моей стороны. – Говоря, он не сводил с меня глаз, и эта его манера в сочетании с мягкими интонациями и приятным тембром голоса оказала на меня успокаивающее, едва ли не гипнотическое воздействие. Впрочем, нечто в его голосе показалось мне странным – может быть, легкий, практически незаметный акцент, – хотя для иностранца речь его казалась беглой и достаточно изысканной. Поднявшись во весь свой внушительный рост, он медленно заковылял к двери, и я с удивлением уставился на его мускулистые, поросшие густым волосом руки – настолько же мощные, насколько изящными и хрупкими выглядели кисти.
– Идемте! – предложил он. – И возьмите с собою лампу. Я посижу с вами на кухне.
Я последовал за ним в гостиную. Миновав ее, мы очутились в небольшом помещении, которое, судя по всему, и было кухней: у стены располагался буфет, а в углу лежала охапка дров. Огонь в печи разгорелся довольно скоро. Я сказал хозяину, что могу приготовить ужин на двоих, но он вежливо отказался разделить со мной трапезу.
– Извините, в такую духоту не могу есть решительно ничего, – сказал он. – К тому же я немного перекусил незадолго до вашего прихода.
Отужинав в одиночестве и помыв за собой посуду, я некоторое время сидел, задумчиво попыхивая трубкой. Хозяин задал несколько вопросов касательно местных новостей, но, узнав, что я приезжий, оставил меня в покое. Воцарилось гнетущее молчание; я никак не мог избавиться от странного впечатления, которое произвел на меня этот отшельник. В его облике было что-то неуловимо чуждое, не укладывающееся в рамки, причем сей вывод я сделал скорее интуитивно, нежели логически. Почему-то я был уверен, что этот человек мирится с моим присутствием здесь только из-за непогоды, не испытывая при этом особой радости от представившейся возможности проявить свое гостеприимство.
Что до бури – та, похоже, совсем уже иссякла. Небо заметно посветлело, из-за облаков выглянула полная луна, и проливной дождь сменился мелкой изморосью.
– Пожалуй, мне пора идти, – сказал я. – Погода вроде бы наладилась.
– Нет уж, подождите лучше до утра, – возразил хозяин. – Вы передвигаетесь пешком, а до Глендейла отсюда добрых три часа ходу, так что располагайтесь пока у меня. Наверху две спальни, одна из них – в вашем распоряжении.
Приглашение было произнесено настолько искренним тоном, что совершенно развеяло все мои сомнения относительно гостеприимства хозяина. Его несловоохотливость объяснялась, несомненно, долгой изоляцией в этой глуши, и за нею, похоже, ничего более не стояло. Выкурив в полном молчании еще три трубки, я начал позевывать.
– День выдался не из легких, – извиняющимся тоном произнес я, – так что, с вашего позволения, я отправлюсь на боковую. Завтра с рассветом я буду на ногах и сразу же пущусь в путь.
