Закончив осмотр, я поспешил за Фреймингеймом, ибо был уверен, что этот монстр из давно минувшей эпохи поднимет на ноги и больного. Я нашел его несколько оправившимся после утреннего приступа, и он охотно пошел со мной к эласмозавру. Осмотрев животное заново, я с удивлением обнаружил, что его сердце все еще бьется, все функции организма, кроме мозговой, исправно осуществляются даже через час после того, как ящер получил смертельное ранение. Но я знал, что сердца акул, как известно, бьются и через несколько часов после извлечения из тела, а обезглавленные лягушки живут и обладают способностью двигаться в течение нескольких недель после усекновения головы.
Я снял верхнюю часть головы, чтобы осмотреть ее, и здесь меня ждал еще один сюрприз: края раны заполнила грануляционная ткань. Она
Фреймингейм очень болен и твердит о смерти, заявляя, что, если естественный исход не купирует его страдания, он наложит на себя руки. Не знаю, как с ним быть. Все попытки ободрить его безрезультатны, а те немногие лекарства, что имеются под рукой, уже совсем не годятся для его запущенного случая.
Я только что похоронил тело Фреймингейма в песке на берегу озера. Я не претворял никаких церемоний над могилой, потому что, возможно, настоящий Фреймингейм еще не умер, пусть и само предположение выглядит совершенно безумным. Завтра я воздвигну на могиле каирн[33] – если только не появятся признаки того, что мой эксперимент удался, хотя глупо надеяться на успех.
В десять утра у моего друга поутихли боли в животе, и он отправился со мной посмотреть на эласмозавра. Рептилия лежала на том же месте, где и вчера. Ее поза не переменилась, она до сих пор дышала, все функции организма работали стабильно. Рана на голове ящера за ночь сильно затянулась и, смею предполагать, полностью заживет за неделю или около того: таковы быстрота и регенеративная мощь рептильного организма!
Набрав пятнадцатилитровое ведро мидий, я терпеливо почистил их и затолкал ящеру в глотку. С судорожным вздохом он сглотнул, проталкивая подачку вниз по пищеводу, и его внушительная пасть сомкнулась, будто капкан.
– Есть ли смысл поддерживать в
– Покуда я не поставлю в известность ученых, пока они не прибудут сюда осмотреть находку, – да, конечно же есть. А тебя я отвезу в ближайшее поселение, чтобы там наконец-то позаботились о твоем здоровье, и отправлю оттуда письма. Вернувшись, я буду регулярно кормить ящера, пока не приедут мои друзья и мы не решим, как с ним поступить. Возможно, сделаем чучело…
– Его так трудно убить. Разве что перерубить несущие артерии твоим мачете – тогда эта туша без мозга истечет кровью. Ох, хотел бы я так же, как эта тварь, стремиться любой ценой к жизни, к выживанию! Создала же природа зачем-то это чудовище с дьявольской приспособляемостью: такому хоть мозг удали, он и бровью не поведет… Я был бы ужасно счастлив, если бы кто-то знал, как вернуть моему телу здоровье – хотя бы в треть такое, как у этого ископаемого. Будь у меня хоть немного бесполезной силы этого зверя…
– В твоем случае слишком активный мозг повредил тело, – сказал я. – Слишком много упражнений для мозга и слишком мало нагрузок на тело – вот причины всех твоих проблем. Было бы хорошо, обладай ты крепким здоровьем эласмозавра, но вдвойне замечательно – если б у эласмозавра имелся твой могучий ум…
Я отвернулся осмотреть раны рептилии: я как раз захватил с собой хирургические инструменты, намереваясь их обработать. Вскоре меня вернул в реальность полный дикой муки вопль Фреймингейма. Повернувшись, я увидел, что он катается по песку в агонии, обе руки прижав к животу: его скрутил небывало мощный, сокрушительный спазм. Я бросился к нему, но прежде, чем успел до него добраться, он схватил мой походный саквояж с инструментами и, вслепую нашарив скальпель поострей да побольше,
– Фреймингейм! Фреймингейм! – закричал я в ужасе, и, к моему изумлению, его глаза обратились в мою сторону с пониманием. Я живо вспомнил случай с французским врачом, в течение нескольких минут после гильотинирования отвечавшим палачу подмигиванием.
– Если ты меня еще слышишь – моргни! – воскликнул я.
