И он моргнул – это мне не привиделось. Тело моего друга умирало, но мозг пока еще оставался живым. Я взглянул на тушу эласмозавра. Его пасть, наполовину раззявленная и демонстрировавшая частокол сверкающих зубов, будто улыбалась мне в знак одобрения зародившейся в один яркий миг безумной идеи. Интеллект человека и сила зверя… живое тело и живой ум. Любопытное сходство мозга рептилии с человеческим услужливо всплыло у меня в голове.
– Ты еще жив, Фреймингейм?
Правый глаз подмигнул. Я схватил мачете: более деликатных инструментов под рукой не было, да и времени искать их – тоже. Я мог сгубить задумку на корню поспешностью и грубостью… но и промедление грозило неизбежным крахом. Требовалось, не повредив миелэнцефалон, что мгновенно повлекло бы смерть, соединить сегменты спинного мозга человека с соответствующими у рептилии. Хорошо, что у эласмозавра такая длинная шея: что этой махине добавочные полтора фута нервных волокон!..
Не знаю, что за блажь овладела мной; не помню, как работал, – но результат трудов показался мне хоть грубоватым, но удовлетворительным. Я обработал и зафиксировал края пробоины в черепе ящера, после чего принес из дома весь запас регенерантов и репарантов и ввел их моему гибриду.
В течение многих лет в медицинских кругах предсказывали: пересадка мозга когда-нибудь будет успешно осуществлена. Почему же результатов нет до сих пор? Потому что никто
При поражениях человеческий мозг нередко осматривают и даже удаляют его участки; но еще никогда для их замены не использовались идентичные составляющие мозга человека-донора. Не нашелся еще ни один пострадавший, согласившийся пожертвовать кому-то часть себя. Пока приговоренных к смерти преступников не начнут передавать науке на опыты, мы так и не узнаем, возможна ли пересадка мозга. Но чванливая общественная мораль не допустит такого, конечно же.
Условия благоприятны для объективного и тщательного испытания. Погода прохладная и стабильная – как внешние, так и внутренние повреждения тканей эласмозавра обладают всеми шансами на восстановление. У зверя – воля к жизни, превосходящая сильнейших из моих человеческих современников; если и есть организм, способный стать хозяином чужого мозга, питая и лелея его, то ящеру с его богатыми жизненными силами это точно по плечу. Возможно, здесь и сейчас я открываю совершенно новую страницу в истории науки…
Новую страницу в истории мира.
Думаю, нужно дать подопытному еще немного времени.
Дело не только в моих надеждах, тяжким грузом давящих на воображение. Я уверен, что сегодня утром, когда я смотрел в глаза эласмозавра, в них отразилась разумная мысль. Правда, они тусклы: некое подобие тумана заволакивает их, будто пелена проплывающих по небу облаков отрезает свет солнца.
С большей уверенностью, чем вчера, заявляю об осмысленном выражении глаз. В них читаются тревога и страх, как у спящих с открытыми глазами во власти кошмара.
Нездоровилось. Не видел эласмозавра три дня, но я смогу судить о ходе эксперимента, как только проверю подопытный образец снова.
Меня охватывает душевный трепет при осознании успеха, до сих пор сопутствующего моему эксперименту. Подойдя сегодня утром к эласмозавру, я заметил рябь на воде подле его ласт. Осторожно оглядел то место, ожидая обнаружить рыб, обгладывающих умирающее чудовище, – но увидел, что баламутят воду не рыбы, а сами ласты. Они слабо трепыхались!
– Фреймингейм! Фреймингейм! – закричал я во весь голос.
Огромная туша слегка шевельнулась – совсем чуть-чуть, но заметить можно. Мозг – или, лучше сказать, сам Фреймингейм? – спит… А может, ему не удалось наладить связь с телом? Несомненно, пока нет, и это само по себе равносильно сну, бессознательности. Как человек, родившийся без одного из органов чувств, не осознает себя в полной мере, так и несчастный Фреймингейм, только начавший устанавливать контакт со своим новым телом, лишь смутно улавливает, что с ним происходит. Я дал ему или эласмозавру – что правильней, выяснится через несколько дней – стандартную порцию подкормки.
