Мистер Энтони Харрелл был человеком невысоким, тощим, зато прямым, как шомпол, и поджарым, как керн-терьер. В его волосах не было седины, а тусклые дальнозоркие глаза хранили юношескую резвость. Худое лицо его было так сморщено от погоды и при определенном освещении выглядело столь почтенным, что молодые люди, поначалу видевшие в нем своего сверстника, стали говорить ему «сэр», как несомненному старику. На самом деле, я полагаю, ему было около сорока лет. Харрелл унаследовал небольшую собственность в Нортумберленде, где собрал коллекцию редких птиц, но бо́льшую часть своей жизни провел в таких дальних краях, что его друзья едва сумели бы отыскать их на карте. Он написал дюжину монографий по орнитологии, был соредактором значительного труда о птицах Британии и первым человеком, побывавшим в енисейской тундре. Говорил он мало, слегка запинаясь, но его легкая улыбка, живой интерес и производимое им впечатление выдающегося знатока странных природных явлений сделали его популярной и любопытной фигурой среди друзей.
О своем участии в войне Харрелл ничего не рассказывал. Все, что было об этом известно – а там действительно было чему поразиться, – мы узнали не от него. Но он более-менее охотно делился историями о сверхъестественном. «Помнится, как-то раз… – начинал он, а потом стушевывался: – Нет, знаете, – скучная история. И никакого чуда в ней нет. Все это так, плод раздумий». На это мы резонно замечали ему, что любое приключение, любой человеческий опыт в принципе – не что иное, как тот самый «плод раздумий». И тогда он продолжал – как продолжил и в этот раз:
– Давненько это все случилось. Я тогда был сущий юнец – не успел еще заделаться хмурым ученым вроде того, какой предстает вашим глазам сейчас. Я интересовался птицами прежде всего потому, что они разжигали мое воображение. Они очаровывали меня, из всех созданий будучи, как казалось, ближе всех к тому, чтобы обладать чистой душой. Для этих маленьких существ нормальной температурой было сто двадцать пять градусов[37] – только представьте! Королек с желудком не больше боба пересекает Северное море! Краснозобик, который разводит потомство на таком дальнем севере, что всего три человека видели его гнезда, летает на отдых в Тасманию! Поэтому я всегда отправлялся на поиски птиц с дивным предвкушением и легким трепетом, будто слишком приближаюсь к границам того, что нам не дозволено знать. Особенно сильно я ощущал это в период миграций. Крошечные создания, прибывающие бог знает откуда и улетающие бог знает куда, являли собою совершенную загадку. Они принадлежали миру, существующему в измерениях, отличных от наших. Не знаю, на что я надеялся, но всегда ждал чего-то, волнуясь, как девушка на своем первом балу. Вы должны уловить это мое настроение, чтобы понять следующее далее…
Как-то раз я отправился на Норлендские острова на весеннюю миграцию. Многие так поступают, но я имел намерение сделать кое-что другое. У меня была теория, что птицы летают на север и юг по довольно узкому маршруту. У них есть свои воздушные коридоры, такие же определенные, как автомобильные шоссе, и, как у истинных непреклонных консерваторов, у них сохраняется наследственная память об этих коридорах. Так я не поехал ни в Блю-Бэнкс, ни на Нуп, ни на Херманесс, ни в какое другое привычное место, где можно было ожидать первую посадку птиц после полета.
В саге о ярле Скуле, каковая приходится частью Саги о ярлах, говорится, что Скуле, пытавшемуся основать свое графство на шотландских островах, пришлось немало потрудиться над местом под названием остров Птиц. Оно упоминается несколько раз, и скальд немало поведал о тамошнем изобилии видов пернатых. Это не могло быть обычным местом гнездования, ведь на севере таковых слишком навидались, чтобы считать их достойными внимания. Я заключил, что остров мог быть одной из самых важных остановок перелетных птиц и, вероятно, сегодня пребывать таким же оживленным, как и в одиннадцатом веке. В саге говорилось, что находилось оно неподалеку от Халмарснесса, что на западном берегу острова Уна, куда я и отправился. Остров Птиц никак не выходил у меня из головы. Судя по карте, им могла оказаться любая из дюжины шхер в тени Халмарснесса.
Помню, я провел много часов в Британском музее, разыскивая скудные записи на эту тему. Я выяснил – из записей Адама Бременского, кажется, – что на острове жили потомки священников и что там на средства ярла Регнвальда была построена капелла, просуществовавшая до времен Малиса Стратернского[38]. Место упоминалось мельком, но хронист дал одну любопытную заметку. «Insula Avium, – говорилось в тексте, – quæ est ultima insula et proximo, Abysso». Я задался вопросом, что же это значило. В географическом смысле место ничем не отличалось: не было ни крайней северной, ни крайней западной точкой Норлендов. И что за «abyss»? В церковной латыни под этим словом, как правило, подразумевался ад, Бездна Баньяна[39], иногда – могила, но ни одно из значений никак не увязывалось с обычными прибрежными шхерами.
