Я прибыл на Уну около восьми часов майским вечером, добравшись из Восса на быстроходной лодке. Был довольно тихий вечер, безоблачное, но почти до серости бледное небо, такое же серое, но неустанно играющее цветами море и горизонт смешанных серого и темно-коричневого оттенков, что прореза́ли лишь яркие лучи маяка. Я не могу подобрать слова, чтобы описать это загадочное свойство света, привычное и обыденное для Севера. Иногда кажется, будто смотришь на мир из-под толщи воды, – Фаркуарсон[40] называл это свойство «млечным», и можно понять, что он имел в виду. Попросту говоря, это нечто вроде сущности света – холодной, чистой и беспримесной, словно отраженной от снега. В нем нет цветов, этот свет только отбрасывает легкие тени. Многие находят его ужасно угнетающим: Фаркуарсон говорил, что любой северный край для него все равно что церковь ранним утром, где похоронены все его друзья… Меня же этот свет скорее бодрит и успокаивает, но оттого я еще сильнее чувствую, что приближаюсь к самому краю земли.
Гостиницы тут не было, и я расположился в почтовом отделении, на насыпной дорожке между пресноводным озером и морской бухтой, так что тут с самого порога можно было ловить форель с одной стороны и гольца – с другой. На следующее утро я отправился на Халмарснесс, что высился в пяти милях к западу за ровной пустошью, испещренной мелкими озерцами. Казалось, земли и воды там было примерно поровну. Наконец я подошел к крупному озеру перед возвышенностью. В этом гребне зияла расщелина, и сквозь нее я видел сам Атлантический океан, а где-то на среднем плане находилось то, что я подсознательно считал своим островом.
Он был, наверное, с четверть мили в длину, большей частью низкий, но на севере поднимался травянистый холмик, недосягаемый для приливов. Кое-где он сужался до нескольких ярдов, а более низкие участки, по-видимому, часто затапливало. Но это был остров, а не риф, и я, кажется, даже различил останки монашеской обители. Я взобрался на Халмарснесс и оттуда, пока свившие здесь свои гнезда поморники сердито кружили у меня над головой, сумел рассмотреть его лучше. Это определенно был мой остров, так как остальная часть архипелага состояла из безынтересных шхер, и я понял, что он вполне мог служить местом отдыха перелетных птиц, ведь на скалах основного острова сосредоточилось слишком много поморников-разбойников и других ревнивых птиц и не осталось удобного места для утомленных путешественников.
Я долго сидел на мысе, глядя с трехсотфутовой базальтовой скалы вниз на находящийся в полумиле остров – последний клочок твердой земли между мной и Гренландией. Море было спокойным по норлендским меркам, виднелась лишь снежная кайма прибоя вдоль шхер, служившая признаком сулоя[41]. В двух милях к югу я мог различить вход в знаменитое Гнездовье Уны, где, когда ветер встречается с приливным течением, поднимается вал высотой с дом, сквозь какой не пройти небольшому судну. Единственным признаком человеческого присутствия была маленькая ферма в долине в стороне Гнездовья, но она выделялась слишком явно: стадом норлендских пони, каждый – помеченный именем хозяина, пасущимися овцами пегой норлендской породы, сломанным забором из колючей проволоки, свисавшим с края утеса. Я был всего в часе пути от телеграфной станции и деревни, куда газеты прибывали не более чем с трехдневным опозданием. Стоял приятный весенний полдень, а на светлой земле едва ли была хоть тень… Тем не менее, глядя на остров, я понимал, почему скальд уделил ему внимание и почему его считали священным. Его воздух словно что-то скрывал, хотя сам остров был пуст, как бильярдный стол. Он выглядел чужим, неуместным в общей картине, посаженный там по некоему капризу небесных сил. Я тотчас решил разбить на нем лагерь, и это решение, довольно нелогичное, казалось мне чем-то вроде авантюры.
Такого мнения придерживался и Джон Рональдсон в нашей послеобеденной беседе. Сын почтмейстера, он был скорее рыбаком, чем фермером, как и все норлендцы, а еще искусным моряком и докой по части люгерных парусов, также известным своим знанием западного берега. Ему было трудно понять мой план, но, узнав мой остров, Джон принялся возражать.
– Только не Скула-Скерри! – вскричал он. – Что вы на нем забыли? Вы увидите любых птиц, каких хотите, на Халмарснессе, да куда лучше. Вас снесет с шхеры, едва подымется ветер.
Я как мог объяснил ему свои мотивы, а на его опасения по поводу бури ответил тем, что остров укрыт скалами со стороны преобладающих ветров и может обдуваться лишь с юга, юго-запада или запада, а оттуда в мае ветер дует редко.
– Там будет холодно, – проговорил он, – и мокро.
Я ответил, что у меня есть палатка и я привык к жизни на природе.
– Вас сморит голод.
Я рассказал о своих планах по снабжению продовольствием.
– Вам тяжело будет добираться дотуда и назад.
