Его уход оставил меня со странным чувством счастливого одиночества и приятного предвкушения. Я остался наедине с морем и птицами. Я усмехнулся, подумав, что нашел в непоколебимом Джоне суеверную жилку. Джон и большая Черная селки! Я знал одну старую легенду севера о том, как гули, живущие в глубинах океана, при случае могут надевать тюленью кожу и выходить на сушу, чтобы сеять панику среди смертных. Но эта чертовщина и мой остров находились в совершенно разных мирах. Оглядев его в лучах заходящего солнца, словно засыпа́вшего в опаловых волнах под небом, я подумал, что наткнулся на одно из мест, где мать-природа посвящает смертных в свои секреты. Когда свет померк, на небе появились прожилки, напоминавшие корни и ветви великого туманного дерева. Это, похоже, и были те «две радуги», упомянутые Джоном.
Я разжег костер, приготовил ужин и уютно расположился на ночь. Мои догадки относительно перелетных птиц оказались верны. Было около десяти часов, когда они стали прибывать: костер уже потух, и я, прежде чем забраться в спальный мешок, курил свою последнюю трубку. Стая рябинников плавно опустилась на южную часть шхеры. Тусклый свет едва мерцал и после полуночи, но различить маленьких созданий было нелегко, так как они заметили мое присутствие и не приближались ко мне ближе чем на дюжину ярдов. Но я распознал вьюрков, овсянок и птицу, которая, думаю, была обыкновенной каменкой, а также гаршнепа и песчанку, и, судя по крикам, там были и краснозобик, и кроншнеп. Спать я ушел в состоянии крайнего возбуждения, полный надежд на следующий плодотворный день.
Я спал плохо, словно впервые проводил ночь под открытым небом. Несколько раз просыпался с ощущением, будто сижу в лодке и быстро гребу по течению. И каждый раз, пробуждаясь, слышал взмахи крыльев несметного числа птиц, будто бархатный занавес медленно влачился по дубовому полу. Наконец я погрузился в глубокий сон, а когда открыл глаза, уже наступил день.
Прежде всего я почувствовал, что резко похолодало. Небо на востоке было красным, как перед бурей, а на севере высились громады густых облаков. Я онемевшими пальцами разжег огонь и торопливо приготовил себе чай. Я видел птичьи силуэты над Халмарснессом, но на моем острове осталось всего одно животное. По хвосту я определил, что это была вилохвостая чайка, но не успел я взять бинокль, как она исчезла во мгле на северной стороне. Это зрелище взбодрило и взволновало меня, и завтрак я готовил в весьма хорошем расположении духа.
Она в самом деле оказалась последней птицей, что ко мне приблизилась, не считая обыкновенных буревестников, чаек и бакланов, гнездившихся вокруг Халмарснесса. На само́м же острове не было ни единого гнезда. Я раньше слышал, что такое случается в постоянных местах остановки перелетных птиц. Они, полагаю, чувствовали предстоящий шторм и пережидали где-то далеко на юге. Примерно в девять часов поднялся ветер. Боже, как он задул! Если хотите узнать, каким бывает ветер, поезжайте на Норленды. Кажется, будто стоишь на вершине горы, где нет ни холмика, способного защитить и приютить меня. Дождя не было, но прибой плевался брызгами – такими, что от них промокал каждый фут шхеры. Халмарснесс вмиг скрылся, и я точно очутился в центре вихря, сдавленный потоком и со всех сторон избиваемый бурлящей водой.
Моя палатка рухнула мгновенно. Я прижал улетающий брезент к земле и получил синяк, ударившись о стойку, но все же смог затащить его в укрытие за изгородью, построенной Джоном, и придавить крупными камнями. Брезент лежал, треплемый ветром, как больной альбатрос. Вода попала в коробки с едой и намочила дрова – равно как и каждый клочок моей одежды… Я так ждал, когда наступит спокойный день наблюдений и размышлений, чтобы поработать над своими записями, а вместо этого провел утро, словно регбист в борьбе за мяч. Может, мне бы это и понравилось, не промокни я, не замерзни и будь у меня лучший обед, чем немного холодных консервов. Иные красноречиво рассказывают, как их «сдувало», – что в основном пустые преувеличения, но я в тот день был к этому весьма близок. Пару раз мне приходилось ради спасения собственной жизни висеть на большом камне, чтобы не скатиться во вспенившееся море.
Около двух часов сила шторма пошла на убыль, и я впервые вспомнил о лодке. С замирающим сердцем я пробрался к бухте, где мы вытащили ее на берег. Лодка находилась в высоком и сухом месте, а ее фалинь был привязан к крепкому валуну. Но теперь от нее не осталось и следа, не считая рваного конца каната, обвязанного вокруг камня. С приливом вода поднялась до ее уровня, а волны и ветер разорвали непрочный фалинь. То, что осталось от лодки, теперь покачивалось близ Гнездовья.
