После этого перекрестного допроса Джон все же признал, что приливное течение, как правило, не представляет большой проблемы, и посоветовал взять гребную лодку на берегу ниже фермы, уже виденной мною раньше, – она называлась Сгурраво. Даже после того, как я рассказал ему все это, он продолжал возражать, пока я просто не спросил его, что со Скула-Скерри не так.
– Никто туда не ездит, – резко ответил Джон.
– А что им там делать? – спросил я. – Я же хочу лишь понаблюдать за птицами.
Но то обстоятельство, что остров никто не посещал, словно не давало ему покоя, и он проворчал нечто удивившее меня.
– Слава у него дурная, – сказал он.
Но надавив на него, я выведал, что никаких записей о кораблекрушениях или бедствиях, связанных с дурной славой острова, не было. Джон только повторял «Скула-Скерри» так, будто эти слова ему неприятны.
– Народ рядом с ним не водится. У него точно дурная слава. Дед мой говорил, то место коварное.
В норлендце теперь ничего не осталось от кельта, и он так же отличается от гебридца, как уроженец Нортумбрии от жителя Корнуолла. Это прекрасный, достойный и сметливый народ, чуть ли не с чистой скандинавской кровью, но эти люди столь же не расположены к поэзии, как манчестерские радикалы. Мне следовало бы считать их совершенно свободными от суеверий, и до сих пор за все свои посещения островов мне ни разу не встречались ни народные предания, ни даже исторические легенды. А теперь этот Джон Рональдсон с обветренным лицом, твердым подбородком и проницательным взглядом голубых глаз утверждал, что невинного вида остров – «место коварное», и проявлял самое определенное нежелание к нему приближаться.
Конечно, от всего этого мое любопытство лишь возросло. Кроме того, остров назывался Скула-Скерри, а произойти такое название могло только от ярла Скуле, что в точности совпадало с разрозненной информацией, почерпнутой мной в Британском музее из Саги о ярлах, трудов Адама Бременского и других источников. Наконец Джон согласился переправить меня на своей лодке следующим утром, и остаток дня я провел, собирая багаж. У меня имелись маленькая палатка, сума Вулзли[42] и с полдюжины пледов. Поскольку я привез большую коробку консервов, мне нужны были лишь мучное и прочая простая еда. Я узнал, что на острове был родник и что я мог рассчитывать на достаточное количество плавника, пригодного к растопке, но на всякий случай захватил один мешочек с углем и другой – с торфом. Итак, я двинулся в путь в лодке Джона, вместе с ветром проскочил мимо Гнездовья Уны и в благоприятный прилив прибился к берегу, оказавшись на шхере в начале второй половины дня.
Было заметно, что Джон действительно ненавидел это место. Мы зашли в бухту с восточной стороны, и он пошлепал к берегу с таким видом, словно ожидал встретить сопротивление своей высадке, и все время резко оглядывался вокруг. И даже перенося мои вещи во впадину под холмом, сходившую за хорошее укрытие, он то и дело вертел головой. Мне же это место казалось воплощением забвенного покоя. Волны нежно плескались о рифы и маленькие галечные пляжи, и лишь гомон чаек с Халмарснесса нарушал тишину.
Джону явно не терпелось поскорее отсюда убраться, но все же он выполнил свой долг передо мной: помог поставить палатку, нашел подходящее место для моих коробок, показал родник, набрал ведро воды и соорудил каменную изгородь для защиты лагеря со стороны Атлантики. С собой мы привезли маленькую шлюпку, которую он мне оставил, чтобы я при желании смог добраться до пляжа у Сгурраво. В качестве последней своей услуги Джон установил старую бадью между двумя валунами на вершине холма и набил ее промасленным тряпьем, чтобы та могла служить маяком.
– Может, вы захотите уехать, – сказал он, – а лодки там уже не будет. Разожгите огонь, они в Сгурраво увидят его и скажут мне, а я приеду за вами, пусть хоть большая Черная селки[43] засядет на шхере.
Он посмотрел вверх и втянул воздух.
– Не нравится мне такое небо. Потом жди две радуги, не к добру. Кажись, будет сильный ветер все будущие сутки.
Сказав это, Джон поднял парус, и вскоре его лодка превратилась в пятно на воде, удаляющееся навстречу Гнездовью. У него не было нужды торопиться из-за прилива, ведь прежде, чем миновать Гнездовье, ему пришлось бы прождать три часа на этой стороне Малла. И все же, обычно рассудительный и невозмутимый, он уплыл в лихорадочной спешке.
