Положение сложилось еще то. Джон должен был навестить меня на следующий день, а значит, мне предстояло мерзнуть еще двадцать четыре часа. Конечно, был еще и сигнальный огонь, оставленный мне, но пока не хотелось его использовать. Этим я объявил бы свое поражение и признал всю экспедицию фарсом. Я был в отчаянии, но держался и, когда наконец распогодилось, решил сделать все, что было в моих силах. Я вернулся к обломкам лагеря, где попытался навести порядок. Ветер еще дул слишком сильно, чтобы сделать что-либо с палаткой, но неприятных морских брызг уже не было, и я смог разложить постельные принадлежности и еду для просушки. Затем достал из свертка сухой свитер, и благодаря рыбацким сапогам и штормовке мне удалось вернуть себе хоть какой-то комфорт. Также я сумел наконец зажечь трубку. Я обнаружил уголок под холмом, дающий крохотное убежище, где и устроился, чтобы провести время наедине с табаком и собственными мыслями.
Примерно в три часа ветер совсем стих. Но мне это не нравилось, ведь мертвое затишье в Норлендах часто предвещает новую бурю. Я даже не припомню времени, когда ветра не было вообще, зато слышал, что, когда такое происходило, люди выходили из своих домов и спрашивали, что стряслось. Сейчас же стояло абсолютное безветрие. Море еще пребывало в бурном, беспорядочном волнении, волны неслись, как потоки, крутящие колесо мельницы, а густеющий туман скрывал Халмарснесс и все остальное вокруг, за исключением узкого участка серой воды. Без громогласной бури место стало казаться неестественно тихим. Нынешний шум моря в сравнении с утренним рокотом казался невнятным, будто эхо.
Пока я там сидел, у меня возникло непривычное ощущение. Казалось, что я одинок и отрезан не только от своих друзей, но и от обитаемой земли – более чем когда-либо прежде. Казалось, я в маленькой лодке посреди Атлантики; только еще хуже, если вы понимаете, – одиночество среди пустоты, при этом окруженной и пересеченной людскими сооружениями. И в то же время я чувствовал себя за пределами человеческих познаний. Каким-то образом я пришел к краю того мира, где находилась жизнь, и приблизился к миру, где царствовала смерть.
Сначала я не думал, что в этом чувстве присутствовал сильный страх, – скорее непривычность, такая, что внушает трепет, но не вызывает волнение. Я попытался избавиться от этого настроения и встал, чтобы потянуться. Места в моем убежище было мало, и я, пройдя затекшими ногами вдоль рифа, соскользнул в воду и намочил руки. Холод был немыслимый – само воплощение смертоносного арктического льда, настолько резкого, что он, казалось, обжигал и вымораживал кожу.
Те минуты я считаю началом самого неприятного эпизода своей жизни. Внезапно я стал жертвой черного уныния, охваченной алыми огнями ужаса. Но это был не цепенящий ужас: мой разум оставался острым. Мне следовало попытаться приготовить чай, но дрова все еще были сыры, и лучшее, что я смог сделать, – это налить в чашку полфляги бренди и выпить. Это не согрело мое озябшее тело должным образом, но, поскольку я очень уравновешенный человек, ускорило работу моего ума, вместо того чтобы его успокоить. Я почувствовал, что готов вот-вот впасть в панику.
Одно, думал я, теперь ясно точно – значение Скула-Скерри. Благодаря какой-то природной алхимии, оставляющей меня теряться в догадках, остров находился на пути действия чар севера, на маршруте притяжения того жестокого морозного Предела: туда человек может подойти, но то, что за ним, ему не покорить и не понять. Хотя широта была всего 61°, здесь свертывалось складками пространство; остров лежал на краю света. Птицы понимали это, и старожилы севера, примитивные, как эти птицы, тоже. Поэтому непримечательной шхере дали имя ярла-завоевателя. Служители старой церкви тоже это понимали, потому здесь и была построена капелла, чтобы изгнать демонов тьмы. Мне стало интересно, что узрел отшельник, чья обитель находилась на том самом месте, где теперь съежился я. Что он видел в ледяной мгле?
