Возможно, отчасти из-за воздействия бренди на пустой желудок, отчасти из-за предельного холода, но мой разум, вопреки попыткам мыслить рационально, начал работать, как генератор. Мое состояние трудно описать, но я словно оказался сразу двумя личностями: с одной стороны – здравомыслящим современным человеком, пытающимся сохранить рассудок и пренебрежительно отбрасывающим фантазии, с другой – тем, кто принялся яростно эти фантазии плести, вернулся к чему-то элементарному. Причем вторая личность одерживала верх… Я словно освободился от своего якоря, стал простым бродягой неизведанных морей. Как там говорят немцы?
А потом мне явилось сокрушительное откровение. Я искал слово и наконец нашел его –
Это печальное воспоминание послужило последней каплей. Помню, я заставил себя подняться и попытался зажечь огонь. Но дрова все еще были слишком сырыми, и я с ужасом понял, что у меня почти закончились спички: несколько коробок оказались тоже испорчены непогодой. Я принялся неуверенно расхаживать вокруг; едва вдруг увидев сигнальный огонь, оставленный мне Джоном, я чуть не запалил его. Но остатки мужества не позволили этого сделать: я не мог сдаться так ребячески. Нужно было дождаться утра, когда приплывет Джон. Вместо этого я сделал еще глоток бренди и попробовал съесть пару промокших галет. Я едва смог их проглотить; от нечеловеческой мерзлоты вместо чувства голода у меня возникла неистовая жажда.
Я заставил себя сесть и прижаться лицом к земле. Понимаете, с каждой минутой я вел себя все более по-детски. У меня возникла идея – не могу назвать это мыслью, – что с севера может прийти нечто жуткое и странное. Состояние моих нервов было весьма плохим, ведь я замерз, давно не ел, был изнурен и ощущал недомогание. Мое сердце трепетало, как у перепуганного мальчишки; тем временем другая часть меня будто стояла отдельно и велела не быть таким чертовым дураком… Наверное, услышь я тогда шуршание птичьих стай, я смог бы взять себя в руки, но ни одна блаженная птица не подлетела ко мне. Я провалился в мир, пагубный для живого, вроде Долины смертной тени.
Пока мгла отягчала долгие северные сумерки, уже почти стемнело. Поначалу я думал, что это мне поможет, взял несколько полусухих пледов и устроил себе ночлег. Но даже если бы мои зубы перестали стучать, я бы не смог уснуть из-за новой, совершенно дурацкой идеи, овладевшей мной. Пришла она из вспомнившихся мне напутственных слов Джона Рональдсона. Что он говорил о Черной селки, которая поднялась из глубин и засела на шхере? Маниакальный бред! Но оставалось ли на этом затерянном острове, окруженном ледяными волнами в наступающей ночи, хоть что-либо до того ужасное, чтобы нельзя было поверить?
И все-таки полнейшую глупость идеи я принять не мог. Я схватился обеими руками за голову и стал себя бранить. Мне даже удалось обосновать свое безрассудство. Я понял, в чем была моя беда. Я страдал от паники – физического чувства, вызванного естественными причинами, пусть не изученного до конца, но объяснимого. Однажды она обрушилась на двух моих друзей: один находился в безлюдной долине в Ютунхеймене, где пробежал десять миль по каменистым холмам, пока не нашел пастбище и человеческое общество, а второй – в Баварском Лесу, где вместе с проводником несколько часов продирался по чаще, пока они не выбрались, изможденные, на шоссе. Эти мысли заставили меня взять себя в руки и немного подумать. Если мои тревоги имели под собой физическую основу, то не было ничего постыдного в том, чтобы найти скорейшее лечение. Мне следовало безотлагательно покинуть это богом забытое место.
Сигнальный факел был в порядке, так как находился в наивысшей точке острова, где Джон присыпал его торфом. Одной из немногих оставшихся спичек я поджег промасленное тряпье, и большое дымящее пламя поднялось до небес.
Если полутьма внушала страх, то эта резкая яркость пугала того сильнее. На миг слепящий свет придал мне уверенности, но, когда я взглянул на окружающую беспокойную воду, зловеще освещенную, все мои страхи возвратились… Как быстро Джон сможет сюда добраться? В Сгурраво сигнал увидят сразу – там за этим должны следить, – а Джон не будет терять времени, ведь он отговаривал меня плыть сюда. Час, максимум два…
