Я обнаружил, что не могу оторвать глаз от воды. Казалось, сильное течение идет с севера – черное, как сердце древнего льда, неодолимое, как судьба, безжалостное, как ад. В этой воде словно плавали нескладные формы, которые были чем-то бол́ьшим, нежели колышущиеся тени от пламени… В любую минуту из смертельного потока могло подняться что-то жуткое… Или кто-то…
И тут мои колени подогнулись, сердце сжалось в горошину: я увидел, как кто-то выходит из воды.
Медленно появившись из моря, этот «кто-то» на секунду застыл, а потом поднял голову и с пяти ярдов, прищурившись, взглянул мне в лицо. Огонь быстро угасал, но это отвратительное существо стояло достаточно близко, чтобы свет слепил его глаза. Я увидел огромную, как у быка, темную голову; старое, сморщенное, будто от боли, лицо; блеск крупных сломанных зубов и влажную бороду – все имело иные черты, нежели избранные Богом для смертных созданий. Справа у горла зиял большой алый порез. Существо словно стонало, а когда издало резкий звук – то ли от мучений, то ли от гнева, – тот показался криком терзаемого чудовища.
С меня было довольно. Я рухнул в обморок, ударившись головой о камень, и в таком состоянии Джон Рональдсон нашел меня тремя часами позже.
Меня уложили в постель в Сгурраво, обложили горячими глиняными бутылями, и на следующий день врач из Восса подлатал мне голову и дал снотворного. Он заключил, что со мной не случилось ничего серьезного, кроме потрясения от испытанного, и пообещал поставить меня на ноги за неделю.
Следующие три дня я пребывал в таком отчаянии, в каком только может находиться человек, и делал все возможное, чтобы не впасть в лихорадку. Я не рассказал ни слова о пережитом и уверил своих спасителей в том, что все мои проблемы заключались в холоде и голоде, а сигнал я дал потому, что потерял лодку. Но состояние мое в эти дни было критическим. Я знал, что с моим телом все в порядке, но серьезно опасался за рассудок.
Трудность состояла в следующем. Если то ужасное существо было лишь плодом моего воображения, значит меня надлежало бы сразу признать сумасшедшим. Здоровый человек не может довести себя до такого состояния, чтобы увидеть подобный образ настолько четко, как я видел явившееся в ночи создание. С другой стороны, если существо было подлинным, значит я увидел нечто за пределами законов природы – и весь мой мыслимый мир разлетелся на куски. Я был ученым, а ученый не может признавать сверхъестественное. Если мои глаза узрели чудище, в которое верил Адам Бременский… которого изгоняли святые люди и перед кем даже проницательные норлендцы дрожали, как перед Черной селки… то мне следует сжечь свои книги и пересмотреть убеждения. Я мог бы заняться поэзией или теософией, но в этом я никогда не преуспел бы так, как в науке.
На третий день я, пытаясь задремать, лежал с открытыми глазами и прогонял из разума терзавшие его образы. Джон Рональдсон и фермер из Сгурраво беседовали возле двери в кухню. Последний что-то спросил, и Джон ответил:
– Ага, то был морж, это точно. Выбросился на берег, а Сэнди Фрейзер содрал с него шкуру. Он был дохлый, когда тот его нашел, но умер недавно. Бедного зверя снесло к югу на льдине и поранило, Сэнди сказал, у него была такая дыра в горле, что туда можно кулак сунуть. Моржей в Юне не бывало со времен моего деда.
Я повернулся лицом к стене и, успокоившись, уснул. Теперь я знал, что не сошел с ума и более не должен отрекаться от науки.
Когда Вернон был совсем маленьким мальчиком, его можно было назвать самым сонливым из смертных, но весной ему снились лютые кошмары, и он благодарил Бога всякий раз, когда доживал до завтрака. Миссис Гантони, сильно обеспокоенная, послала за доктором Мортоном из Аксби, предписавшим ребенку домашний уход.
– Это весенняя лихорадка, – сказал старик. – У меня от нее подагра, а у этого паренька – ночные кошмары; она сближает парней и девушек по всему свету. Очень древняя жалоба, миссис Гантони. Но это исправится само собой, не бойтесь.
– Что меня тревожит, – сказала она экономке, – так это то, как его светлость молчит! Обычно-то он визжит, как щенок. Но теперь я всякий раз нахожу его утром с такими глазами – каждый размером с луну; а кожа у него теперь белая и блестящая, и он ни разу не пикнул за целую ночь. Он так беспокойно спит, миссис Уэйс, мэм!..
