Каждый год кошмары заставали Вернона, как правило, в большой новой детской на верхнем этаже западного крыла. Родители обустроили ее незадолго до своей смерти. В ней было три окна, выходящих на мавританские равнины, простирающиеся до Ланкаширских холмов, и из одного, вытянув шею, можно было мельком увидеть море. Стены в этой комнате были обклеены китайскими обоями с узором из розовых и зеленых попугаев; был там и настоящий теплый дровяной камин. Вернон плохо запоминал свои дурные сны, но ему казалось, что он всегда переносится в комнату, вроде бы и похожую на детскую, а вроде бы и превосходящую ее размерами – но тоже пропитанную запахом горящих дров. К нему свободно входили люди: его няня, дворецкий, Саймон, старший смотритель, дядя Эпплби, его опекун, кузина Дженнифер, старуха, продававшая апельсины в Аксби, и многие-многие другие, – и столь же свободно удалялись. Никто не мешал им уйти, и они будто бы звали мальчика за собой, не произнося ни слова. Комнату пропитывал дух опасности; что-то в ней должно было вот-вот произойти, и, если Вернон не покинет ее вовремя, – быть беде. Но он отчетливо понимал, что никуда не уйдет. Он должен оставаться на месте, овеянный запахами дыма и дерева, и покорно ждать явления чего-то или кого-то ужасного. Но Вернон никогда не был до конца уверен в природе этого принуждения. У него было представление, что, если он бросится к двери вслед за дядей Эпплби, ему позволят сбежать, но такой поступок будет расценен как в высшей степени неподобающий. Как бы то ни было, этот сон доводил его до дрожи – и, просыпаясь, он неизменно встречался взглядом с бледной от беспокойства миссис Гантони.
Вернону было девять, когда этот странный весенний сон начал обретать определенные очертания, – по крайней мере, запомнил он именно этот возраст. Комнату больше не посещал разнородный люд – оставался он один, и теперь появлялся шанс разглядеть куда больше деталей. Теперь мальчик понимал, что это не выделенная для него новая детская, а старая зала, обшитая деревянными панелями: такие комнаты он помнил по посещениям загородных домов Мидленда, куда приезжал затемно и где его укладывали спать на огромной кровати в помещении, освещенном танцующими отблесками камина. Утром место выглядело всего лишь обычной большой комнатой, но в полночный час казалось заколдованной цитаделью. Комната из сна мало чем отличалась от тех цитаделей, ибо и там пахло дровами в камине и плясали тени, – но Вернон не мог ясно разглядеть стены или потолок, да и кровать тоже. В одном углу была дверь, ведущая во внешний мир, и мальчик знал, что ни в коем случае не сможет пройти через нее. Перед ним была другая дверь, и он знал, что может просто повернуть ручку и войти в нее, – но не хотел этого делать, потому что совершенно ясно понимал, что находится за ее пределами. Там была еще одна комната, похожая на первую, но Вернону ничего о ней не было известно, кроме того, что напротив входа в нее маячила другая дверь. За ней его ждала третья комната – и так до бесконечности… Мальчику казалось, что этой фантастической анфиладе нет конца. Он представлял себе некую огромную каменную змею, вьющуюся вверх по холмам и вниз по долинам, вплоть до самых гор и моря. Но за горами, за морями ли – конец все же
Этот сон стал для Вернона сущей напастью. Однажды из-за кошмаров у него поднялась температура до такой степени, что доктор Мортон галопом примчался из Аксби. В часы бодрствования мальчик, как правило, не помнил ночные ужасы отчетливо; но во время лихорадки, во сне и наяву, извилистое здание, состоящее из бесконечной цепи сопряженных комнат, стояло у него перед глазами неизбывным видением ада. Вернона тревожила мысль о том, что снаружи раскинулись веселые вересковые пустоши: всего-то тонкая каменная стена отделяла его от приятного мира повседневности! Эта мысль обычно успокаивала его на мгновение, когда он бодрствовал, но во сне – ни капли не служила утешением, скорее наоборот, намекала, что все привычные вещи для пленника сна потеряны навек. Для спящего Вернона вся вселенная сжималась до анфилады комнат, где он, обездоленный маленький узник, вынужден обреченно ждать прихода какого-то чудовища. Вот уже ушей касается отдаленный стук-отголосок: это хлопают одна за другой двери…
