13 друзей Лавкрафта полностью

Если бы Вернон все же рассказал о сне кому-нибудь, то, без сомнения, почувствовал бы неловкость и остро ощутил бы свое отличие от других людей. А так он самому себе иной раз казался обычным школьником. Его все любили, и, за исключением редких моментов, он не прозревал в себе никакого особого предначертания судьбы. По мере того как Вернон рос и в нем пробуждались амбиции, моменты воспоминаний о лабиринте дверей становились ему неприятны, ибо амбиции юношей строго условны, а душа их нередко восстает против всего ненормального. К тому времени, когда Вернон был готов к поступлению в университет, ему больше всего на свете хотелось пробежать милю на секунду быстрее, чем кто-либо другой, и еще в нем теплились смутные надежды исследовать дальние страны. Бо́льшую часть года он жил этими надеждами и был счастлив; затем наступал апрель, и на короткий миг Вернон сникал во мрак, где приходилось блуждать вслепую. До и после сна его охватывало легкое раздражение, но в моменте он окунался в другую атмосферу, дрожа от страха и в то же время чувствуя трепет ожидания. Однажды, на девятнадцатом году жизни, Вернон предпринял искреннюю, пусть и запоздалую попытку как-то себя «перекроить». Он и еще трое его друзей отправились в поход по Бретани в ветреную весеннюю погоду и однажды поздно вечером зашли в таверну у устья реки, где назойливые чайки бились о самые окна. Там они закатили грандиозный и дурашливый пир и просидели всю ночь за чашей пунша, пока школьные песни и «Джон Пил»[45] соперничали с ревом бури. На рассвете друзья снова отправились в путь, так и не сомкнув глаз, и Вернон твердил себе, что избавился от кошмара. Но веселее от этого на душе ему отчего-то не становилось. В апреле следующего года он, будучи в гостях, после долгого чтения улегся спать в первый понедельник месяца – почти не вспоминая о том, что означает эта ночь. Но сон не забыл о нем. Вернон снова увидел себя в комнате с камином, где горели дрова. Вновь смотрел на дверь – и с трепещущим сердцем гадал, что находится за ней. Нечто приблизилось на две комнаты и теперь находилось всего в пяти дверях от него. В то время он записал в своем дневнике несколько строк из «Песни индианки» Китса:

Рядом со словом «она» Вернон поставил восклицательный знак, будто отмечая здесь некую ему одному доступную иронию.

С того дня мальчишка в нем умер. Сон не ослабил на нем хватки. Он сформировал его характер и определил его планы, как клятва юного Ганнибала[46] у алтаря. Теперь Вернон забыл и о страхе, и о надежде; сон был неотъемлемой частью его самого – как и сильное молодое тело, и мягкая доброта, и стойкое мужество. Он покинул Оксфорд в двадцать два года с потрясающей репутацией, никоим образом не связанной с его выдающимися спортивными достижениями. Вернон нравился всем, но никто его не знал; у него имелась тысяча знакомых и сотня товарищей, но не было ни одного настоящего верного друга. В нем ощущалась скрытая сила, и притягивавшая людей, и отталкивающая их от его маленького мирка. Никто не предсказывал парню никакой особой карьеры; более того, казалось почти неуважительным снисходить до таких подробностей. Воображение его товарищей будоражило не то, что Вернон мог бы сделать, а то, каким, по их смутному представлению, он уже был. Высокий молодой человек в углу курительной комнаты клуба, с лицом Аполлона и глазами, многое принимавшими, ничего не отдавая взамен… Можно было легко догадаться, что в Верноне течет чужеземная кровь, не по странному цвету кожи или чертам лица, но по его сдержанности. У многих англичан ее, вопреки расхожему мнению, нет – они просто нередко рождаются неразговорчивыми.

На следующий год Вернон покинул Англию в начале марта. Он решил снова посетить родину своей бабушки и удовлетворить страсть к путешествиям в новых водах.