Его ялик водоизмещением в двадцать тонн был отправлен в качестве палубного груза в Патры, а сам Вернон следовал через Венецию. Он привез с собой из Уайвенхо одного человека, худощавого цыгана по имени Мартелл, а в качестве помощника нашел на Корфу эпирота[47] по имени Константин (впрочем, то был лишь один из благородных номенов этого человека). После Патр при западном ветре они благополучно прошли Коринфский залив и, проплыв по каналу, в последних числах марта прибыли в Пирей. В этом месте, полном разноязычной речи, свиста двигателей и вони газодобывающих заводов, они задержались только для того, чтобы запастись водой и провизией, и вскоре, обогнув Сунион, уже поднимались по Эврипу, где аттические холмы отчетливо вырисовывались в лучах весеннего солнца. У Вернона не было никаких планов. Для него было радостью оставаться наедине с бушующими морями и танцующими ветрами, проплывать мимо маленьких мысов, покрытых розовыми и белыми цветами, или провести ночь в какой-нибудь укромной бухте под сенью утесов. Во время своих путешествий он привык сбрасывать с себя лоск цивилизованного человека. В синей майке и старых брюках из вельвета, с непокрытой головой и босой, Вернон вел судно и поглядывал на часы. Подобно послушнику у ворот храма, он верил, что стоит на пороге новой жизни.
Невзгоды начались из-за снегов Пелиона, когда они обогнули северную оконечность Эвбеи. Утром в первый же понедельник апреля легкий западный ветер стих, а с юга подул резкий сирокко. К полудню поднялся сильный шторм – такой, что лучше не пережидать его на плаву, а укрыться в надежном месте. Ближайшая гавань находилась в двадцати милях, и, поскольку никто из команды раньше там не бывал, оставалось только гадать, сумеют ли они добраться туда до наступления темноты. К вечеру непогода усилилась, и Константин посоветовал уйти из лабиринта скалистых островов в более безопасные просторы Эгейского моря. Это была тяжелая ночь для всех троих, и поспать никому не удалось. Скорее благодаря удаче, чем мореходному мастерству, они не сели на мель в Скиатосе, и первые лучи солнца застали их далеко на востоке, в Северной Эгее, на пути к Лемносу. К восьми часам ветер стих, и трое промокших и продрогших смертных прекратили бдение. Бекон уже обжаривался на плите, а горячий кофе и сухая одежда вернули им душевное равновесие.
Небо прояснилось, и при ярком солнечном свете, оставив шторм позади, Вернон направился к материку, где на севере возвышался белый гребень Олимпа. Ближе к вечеру они вошли в маленькую бухту, вырубленную в склоне высокой горы. Склоны здесь пестрели цветами – желтыми, белыми и алыми, – а на прогалинах виднелась молодая зелень посевов. Среди зарослей тимьяна паслось стадо коз. За ними следовала маленькая девочка в шафрановой юбке, время от времени заводившая громкую песнь. Посреди бухты, прямо над якорной стоянкой, возвышалось большое белое здание, чья обращенная к морю стена была пронизана несколькими узкими окнами. Поначалу Вернон принял его за монастырь, но, посмотрев в бинокль, убедился, что его назначение – не религиозное. Когда-то здание было укреплено, и даже сейчас между ним и морем пролегала широкая дамба, выглядящая так, словно когда-то здесь стояли пушки. С архитектурной точки зрения постройка являла собой тот еще винегрет: здесь – готика Венеции, там – прямые линии и скругленные арки Востока. Когда-то, предположил Вернон, это место было владением венецианского корсара, затем – дворцом турка-завоевателя. А теперь, надо полагать, это просто уютная усадебка в живописном местечке.
От берега как раз отчаливала рыбацкая лодка. Вернон окликнул мужчину на веслах и спросил, кому принадлежит замок. Рыбак перекрестился и сплюнул за борт.
– Василис-с-са, – прошипел он и перевел взгляд на волны.
Вернон подозвал Константина с носа судна и спросил, что может означать это слово. Эпирот тоже перекрестился, прежде чем заговорить.
– Это Владычица Хтони, – промолвил он приглушенным голосом. – Великая ведьма, фаворитка нечистого. В старую эру весной ей приносили жертвы, но говорят, что сейчас ее сила угасает. В моей стране мы не произносим ее имени, но в других местах ее величают «Королева». – Грубоватую моряцкую уверенность мужчины как ветром сдуло; когда Вернон в замешательстве уставился на него, тот запнулся и отвел глаза. К ужину он пришел в себя, и видавшая виды троица приготовила такой ужин, какой подобает тем, кто вместе пережил опасное приключение. После этого Вернон, по своему обыкновению, сидел один на корме, курил и думал о своем. Он делал записи в своем дневнике, сидя под с корабельным фонарем, а над его головой низко и мягко, как тент, нависало беззвездное бархатное небо. На берегу горели маленькие костры, где люди готовили еду; он слышал их голоса. Из башни выглядывало в ночь единственное освещенное окно.
