Теперь у Вернона было время подумать о том, что весь день не давало ему покоя. Ночь прошла, а сон так и не приснился. Дух приключений растворился в эгейских волнах. Он твердил себе, что это хорошо, что старая блажь изжила себя, – но в глубине души знал, что его постигло горькое разочарование. Судьба подготовила сцену и подняла занавес, не явив пьесы. Его одурачили, и каким-то образом Вернон утратил интерес и вкус к жизни. Ни один человек не может быть на взводе, а затем обнаружить, что его приготовления оказались напрасными, не испытав жестокого разочарования.
Лениво записывая что-то в своем дневнике, он вдруг понял, что даты в голове немного путаются. Внизу на его койке лежала пачка греческих газет, купленных в Пирее и до сих пор не просмотренных. Вернон принялся перелистывать их с растущим недоумением. Это было очень странно… в море порой трудно определиться с датами, но тут он мог поклясться, что не ошибался. И все же здесь все было записано черным по белому, поскольку не было никаких сомнений в том, сколько дней прошло с тех пор, как он покинул Пирей: сегодня был не вторник, как Вернон предполагал, а
Он встал с колотящимся сердцем и тем острым ощущением чьей-то незримой воли над собой, приходящим ко всем людям раз-другой за жизнь. Ночь была еще впереди, а вместе с ней и окончание сна. Внезапно Вернон обрадовался, до нелепости обрадовался; он чуть не заплакал от счастья. Только теперь он впервые осознал необычность места, где бросил якорь. Темная ночь окутала его, как раковина, закрывая полумесяц залива – и единственное освещенное жилище в нем. Огромные холмы, неразличимые, но
Повинуясь внезапному необъяснимому порыву, Вернон позвал Константина и отдал распоряжения: пусть тот будет готов к отплытию в любой момент – это было возможно, потому что с берега дул легкий ветерок, – и пусть яхтенная шлюпка будет наготове на всякий случай. Затем Вернон снова уселся на корме рядом с фонарем и стал ждать…
Он погрузился в сон и не услышал ни плеска весел, ни скрежета причалившей лодки. И вдруг Вернон увидел лицо, смотревшее на него в круге света лампы, – старый бородатый лик со странным рисунком морщин на нем. Взгляд, серьезный и проницательный, изучал его секунду или две, а затем раздался голос:
– Синьор последует за мной? Этой ночью ему предстоит кое-что сделать.
Вернон послушно поднялся. Он ждал этого зова много лет – и вот он здесь, чтобы ответить на него. Спустившись вниз, он положил заряженный револьвер в карман брюк, а затем спрыгнул с борта яхты в лодку-ракушку. Посланец-рулевой налег на весла и поплыл к светлой точке на берегу.
На скале, возвышавшейся над приливом, стояла женщина средних лет с небольшим фонарем в руках. В слабом мерцании света он разглядел, что на ней потрепанное и слегка выцветшее платье горничной. Она бросила взгляд на Вернона, а затем устало повернулась к рулевому.
– Эх, растяпа ты, Дмитрий! – воскликнула она на чистом французском. – Подумать только, ты привел крестьянина из местных! – В ее речи чувствовалась некая суматошность.
– Нет, – произнес старик, – он не крестьянин. И уж точно не из местных. А еще он – синьор и, насколько я могу судить, человек своего дела.
Женщина осветила фонарем фигуру и лицо Вернона.
– Он одет как крестьянин, но такой наряд вполне может быть причудой аристократа. Я наслышана об этих англичанах.
– Я не совсем англичанин, – сказал Вернон по-французски.
Она повернулась к нему – отчего-то с облегчением.
– Ну, надеюсь, вы джентльмен? Я ведь ничего о вас не знаю – кроме того, что вы явились из моря. Мы, горничные, в доме одни, а моей госпоже предстоит встретиться лицом к лицу со смертью – или с тем, что хуже смерти. Вы нам ничем не обязаны, но, если окажете нам услугу, будем рады… Однако она чревата опасностью – о, еще какой опасностью! Лодка ждет. Вы еще можете развернуться и уплыть, забыв о том, что видели это про́клятое место. Но, о месье, если вы верите в Бога и сжалитесь над беззащитным ангелом, то не покинете нас.
– Я готов, – ответил Вернон гордо.
– Боже милостивый, – вздохнула она и, схватив его за руку, потащила вверх по крутой насыпи. Старик пошел впереди с фонарем. Время от времени женщина бросала тревожные взгляды куда-то вправо, где на берегу мерцали костры рыбаков. Затем настал момент, когда все трое свернули на узкую дорогу, ведущую в гору: в зарослях тамариска были вырублены каменные ступени. Женщина тихо заговорила по-французски на ухо Вернону:
