Эту историю мне поведал Литтон – одним сентябрьским вечером, когда мы сидели на обочине горной тропы, поднимающейся из долины Гленвалин по склону Корри-на-Ши. Я – прямиком с юга – присоединился к нему в полдень, и Литтон решил денек передохнуть после недельной облавы на дичь. Попив чаю, мы вместе двинулись вверх по тропе, чтобы разведать обстановку в лесу. Стрелок подал сигнал: тонкий дымок вился над Скурр-Дерг, показывая, что в верховьях ручья уложен олень. Под присмотром загонщика коренастая горная лошадка с вьючным седлом потянулась на Корри, и мы не спеша двинулись следом – меж прихотливо расставленных гранитных глыб и заболоченных проток. Тропа высоко взбиралась на Скурр-Дерг, туда, где гребень хребта нависает над зеленой котловиной с пенящимся за тысячу футов под ним ручьем Альт-на-Ши. Вечер был, помню, безветренный, бледно-голубое небо проступало ярче, очищаясь от марева дня. Дыхание Атлантики в северных широтах, да еще в сентябре, сродни вестям из тропиков; я искренне сочувствовал людям, по такой-то духоте бродившим по здешним каменистым тропам. Вскоре мы сели на краю вересковых зарослей, рассеянным взглядом блуждая по склону, плавно уходившему вниз у наших ног. Цоканье лошадиных копыт почти затихло, пчелы отработали трудовой день, и даже мошкара будто позабыла привычный заунывный напев. Нет тише места на свете, чем олений заповедник в ту пору, когда у оленей вот-вот начнется гон; не слышно овец с их безыскусными голосами, лишь изредка ворон, прокаркав, растревожит тишину. Горный склон вовсе не был крутым – сойти с него не составило бы труда, – но что-то в очертаниях долины внизу, с отблеском далекой белеющей воды, вызывало представление о неизмеримой глубине, необъятном пространстве. В мареве дотлевавшего дня и крупные камни, и папоротники, и осыпи обретали фантастическую нереальность. Впору подумать, что глаза обманывают, что все здесь – мираж и за пять ярдов от тропы склон обрывается в пустоту. У меня даже закружилась голова, и я инстинктивно отступил в гущу вереска за спиной. Литтон таращился вперед себя отсутствующим взглядом.
– Вы знавали Холланда? – спросил он меня и отрывисто усмехнулся. – Не знаю, почему я спросил, но это место мне напомнило о нем. Эта мерцающая долина кажется парадной Вечности. Наверное, жутко постоянно жить с чувством, что вы над бездной.
Литтону, похоже, не хотелось вставать и следовать дальше. Он зажег трубку и молча курил какое-то время.
– Странно, что вам неизвестен Холланд. Я-то думал, вы по-прежнему интересуетесь всяческой метафизикой…
Тут память мне подсказала: был один такой странный гений, печатавший в «Майнд» статьи на скучнейшую тему – математическое выражение бесконечности. Мне расхваливали его – но, признаюсь, я не понимал до конца его аргументов.
– Он был каким-то профессором математики? – уточнил я.
– Был. И по-своему – превосходным. Он написал трактат «О числах», который перевели на все европейские языки. Когда Холланд умер, Королевское общество учредило стипендию в его честь. Но я не об этом думал, вспоминая его.
И время, и место располагали к рассказу, ведь лошадка вернется не раньше, чем через час. Поэтому я спросил спутника о неведомой стороне Холланда.
