Он повел рассказ о работе, поглощавшей его последние полгода. Я должен отметить, что, помимо прочего, он был выдающимся физиком. Холланда привлекали пограничные области науки, где математика сливается с метафизикой, а физика погружается в математику сложнейшего уровня. Итак, он годы бился над определяющей проблемой материи, особенно материи разреженного состояния, известной как эфир, или пространство. Не помню, от чего он отталкивался: от атомов, молекул или электрических волн. Если он и упоминал, то я об этом забыл, да и вряд ли вникал. Однако суть была в том, что эти первичные составляющие характеризовались динамичностью, подвижностью; что среда представала не инертной, а пребывающей в постоянном движении и изменении. Он говорил, что при помощи простых экспериментов выявил: слагаемым эфира присущи определенные функции – они движутся определенным образом, в согласии с математическими закономерностями. Пространство, по его намекам, безостановочно «мультиплицируется» неким затейливым способом. Тут он от физики перешел к математике. Среди его математических открытий были некие кривые, или фигуры, чьи свойства предполагали существование нового измерения. Я решил, что оно не сводилось к обычному четвертому измерению, о коем теперь все говорят, хотя включало его в себя. Разъяснение было изложено в кипе бумаг, оставленных Холландом у меня, но при всем желании я не сумел в них разобраться. Мои математические способности давали слабину, едва он заговаривал о своем предмете.
Согласно Холланду, составляющие пространства обладали подвижностью в границах этих вновь им открытых математических фигур. Составляющие постоянно подвергались превращению, но принципы превращения оставались так же неизменны, как гравитация. Следовательно, достаточно единожды усвоить эти принципы, чтобы раз и навсегда постичь содержание пустоты. Я ответил, что аргументы представляются мне толковыми, но едва ли от них есть какая-то польза.
– Человек, – заметил я, – может знать о содержании пространства, может знать законы, формирующие это содержание, однако не увидит больше того, что видят его собратья. Все, что вы вывели, – чисто теоретическое знание. Человек постиг его разумом, посредством ряда умозаключений, но чувства его молчат.
Литтон рассмеялся.
– Да, так я и сказал Холланду. Он поинтересовался моим мнением профессионального законоведа, и я рассудил, что поддержал бы его в доказательствах, но отметил бы, что у него отсутствует связь между интеллектом разумеющим и чувствами ощущающими. Так слепцу глубочайшие знания не пригодятся без глаз: он не отыщет опоры своим знаниям, а значит, и пользы от них ему никакой. Способности дикаря или кошки остаются загадкой. «Черт побери, дружище, – сказал я, – прежде чем оценить пространство перед собой, вам же нужно провести сложнейшие эксперименты, сделать выводы. Но вы не можете проворачивать это на постоянной основе. Значит, вы ничуть не приблизились к овладению чувством, некогда имевшимся у человека, хотя вы в какой-то мере его объяснили».
– И что же он? – спросил я.
– Самое забавное, что ему мои затруднения показались надуманными. Когда я стал настаивать на своем, он разразился новой безумной теорией восприятия. Он заявил, что разум может пребывать в мире реальностей, обходясь совершенно без чувственного раздражителя, увязывающего эти реальности с повседневным бытом. Конечно, я не придерживался такой точки зрения – но допускал, что это его
Я покачал головой. Мне все это казалось сущим наукообразным бредом.
– А потом он пытался показать наглядно то, что называл «инволюцией пространства», при помощи двух точек на листе бумаги. Точки были разнесены на фут одна от другой на расправленном листе, но совпали, когда он сложил листок. Холланд сказал, что между изображениями не существует пробела, так как среда представляет собой непрерывность. Иллюстрировал он свою мысль и посредством перекрученного в петли шнурка. Шнурок якобы закручивается и раскручивается, подчиняясь закономерностям… О, говорю вам, я к тому моменту уже и не пробовал разобраться в его словах. Но он вещал очень серьезно. По Холланду, пространство представало неким математическим пандемониумом.
