– А вдруг пространство полно вещей, нам невидимых – и поэтому пока неизученных? Вдруг у всех животных мозг устроен так, что способен воспринимать этот незримый мир? Вдруг пространство пронизано вехами – нематериальными для нас, но в остальном вполне реальными? Собака лает на пустое место, дикий зверь бродит без цели. Почему? Может, пространство выстроено из коридоров, проходов, дорог… полно таких вещей, от каких нам лучше держаться подальше? Вполне возможно, что для разума, превосходящего наш, вершина Монблана – то же, что для лондонца – наводненная толпой площадь Пикадилли…
На этом месте его рассуждений я заснул, предоставив Холланду адресовать вопросы проводнику, не владевшему английским, и похрапывавшему носильщику.
Полгода спустя, туманным январским днем, Холланд позвонил мне в Темпл и изъявил желание навестить меня вечером после обеда. Я ожидал развития альпийской темы, он же около девяти появился на Дьюк-стрит с саквояжем, набитым бумагами. Внешности он был примечательной: тронутое желтизной лицо с натянутой на скулах кожей, гладко выбритый острый, торчащий вперед подбородок, глубоко посаженные серые глаза. Хотя крепок был… всегда в форме, что поражало, если учесть, как он отдавался работе девять месяцев в году. Говорил он обычно в сдержанном, спокойном тоне, но тем вечером был явно взволнован.
– Я пришел к вам как к старому другу – поделиться одним… непростым, скажем так, секретом, – начал он. – Требуется еще чья-то голова, чтобы думать над этим… в одиночку тут, не ровен час, с ума сойдешь. Не хочу открываться ассистенту. Нужен человек сторонний. – Холланд устремил на меня неподдельно несчастный взгляд. – Вы, думаю, помните тот наш августовский разговор в Шамони – о пространстве? Убежден: вы посчитали, что я попусту сотрясаю воздух. Отчасти и так, но я обдумывал тогда проблему, занимающую меня уже добрых десять лет. Теперь я ее решил… и вы должны меня выслушать. Поверьте, открытие потрясающее.
Я зажег трубку и предложил ему продолжать, предупредив, однако, что в науке смекаю не лучше мусорщика. И правда, я долго не мог ухватить ход его рассуждений! Он начал с того, что напомнил: пространством принято считать пустую однородную среду. Нет разницы, каковы первичные составляющие у этой среды, – ее воспринимают «как есть», а представляют просто как протяженность, лишенную свойств. Таков взгляд цивилизованных людей, да и философия не оспаривает это представление. Но не всякому живому существу, согласно Холланду, присущ подобный взгляд. Животные, например, качественные оттенки пространства вполне различают. Они способны найти дорогу в незнакомых местах, потому что полагаются на определенные
– Австралийские аборигены, существа дикие и приземленные, обладают таким же, не побоюсь этого слова, сверхъестественным чутьем, – пояснил мысль Холланд.
– Вы имеете в виду так называемое интуитивное ориентирование? – уточнил я.
– Допустим. Но сами посудите: а что стоит за словами «интуитивное ориентирование»? Слова ничего не значат. Каким бы несовершенным ни был мозг животного или дикаря, этот мозг отталкивается от неких исходных свойств восприятия. Если, пользуясь наработанным совокупным знанием психологии и антропологии, отставить опыт зрения, слуха, обоняния и подсознательной памяти – какая туманная сфера отвечает за все остальное? А ведь где-то там, в этом тумане – могущество, от коего цивилизованный человек отрекся! Именно там – постижение реальности на совершенно ином уровне, реальности,
Рассуждения Холланда показались мне слишком запутанными. Пришлось ему свои взгляды изложить несколько раз, на разный лад – только тогда я начал что-то ухватывать.
– Меня давно интересовала эта проблема, – продолжал он, – но вот теперь, совершенно неожиданно, я начал разбираться с ней… Скажите, вы же разбираетесь в математике?
– Не так чтобы очень, – признался я.
– Жаль, что не очень, – посетовал Холланд, – но тут не в технической стороне дело. Впрочем, мне бы хотелось, чтобы вы оценили красоту ряда моих доказательств.
