Однако сутки-другие спустя он поведал мне, что звук свинцовых шаров постоянно отравлял его слух, что жизнь его превратилась в напряженное, час за часом, ожидание их падения. Даже забываясь в кратком сне, он неизбежно просыпался при каждом их всплеске; в какой бы части особняка он ни находился, звук этот повсюду настигал его с неотступной и настойчивой громкостью, и каждое падение отзывалось приступом мучительной боли во внутреннем ухе. Поэтому я ужаснулся, когда Харфагер заявил, что звуки падения шаров стали для него теперь сутью жизни, настолько близкой и схожей со свойствами его души, что их прекращение могло даже сокрушить его рассудок. И он судорожно закрыл лицо руками, прислонившись к колонне. Когда приступ миновал, я спросил, не согласится ли он раз и навсегда отринуть наваждение дома и бежать вместе со мной. Он начертал таинственный ответ: «Тройственный узел нелегко разорвать». Я вздрогнул. Почему же тройственный? Он написал с горькой улыбкой: «Быть очарованным болью, тосковать о боли, обожать боль бестолково и отчаянно – это ли не греховное безумие! Ты видел лицо моей тетки – и взор твой был затуманен, если не подметил богохульное спокойствие; радость нечестивого терпения; оскал, сокрытый за ее улыбкой». Затем Харфагер «заговорил» о будущем: ему оно виделось бесконечной пыткой, вынуждало содрогаться всем телом, но порой тешило сердце безумной надеждой. Он полагал, что уровень шума вокруг может значительно усилиться. «И тогда, – заметил он, – разум будет разъят». В первый мой вечер в имении звук моих шагов причинял ему острую боль, а позднее – и громко сказанное слово. С чувствительностью такого рода роскошь пытки от всевозрастающего уровня шума, как я понял из слов друга, была неотвратимым искушением. Когда я заметил, что не в силах вообразить себе подобное усиление звука, не говоря уж о средствах, с помощью которых его можно достичь, Харфагер извлек из архивов дома некую летопись, передававшуюся из поколения в поколение. Там значилось, что бури, постоянно разорявшие уединенные просторы Рейбы, с промежутком в несколько лет порождали особо сильный ураган – абсолют буйства злой стихии. В такую пору ливни заливали остров по всей протяженности, реки выходили из берегов, а по периметру Рейбы и без того опасные водовороты превращались в непроницаемый для внешнего мира заслон водных смерчей. «Арку», где стояло имение Харфагеров, могло затопить так, что по всему первому этажу разливались реки. Мой друг уверял: это поистине чудо, что в течение восемнадцати лет на Рейбе не происходило ни одного такого грандиозного события.
– А что, – спросил я, – помимо падающих шаров и перспективы адского шума, является третьей нитью того помянутого тобой «тройственного узла»?
Ради ответа он проводил меня в круглый зал – по его словам, геометрический центр круглого особняка. Это был очень большой зал, такой большой, какого, кажется, я никогда не видел; такой просторный, что любой участок стены, освещаемый свечой, казался почти прямым. Практически все его пространство от пола до потолка занимала колонна из желтой меди. «Она, похоже, сплошная, эта колонна, – написал Харфагер. – Она восходит к куполу и продолжается выше, а нижний ее конец пронзает все этажи под нами, идет к медному полу склепа и, проходя его насквозь, погружается в скальное основание. Под каждым этажом от нее во все стороны расходятся радиальные стропила, поддерживающие полы. Если судить по такому описанию – на что эта конструкция походит?»
– Не знаю, – ответил я, отворачиваясь от него, – не дознавайся у меня ни о какой из твоих загадок, Харфагер: у меня кружится голова…
«И все-таки ответь мне. Подумай о странностях медного пола в крипте. Толщина его, как я выяснил, составляет порядка десяти футов. У меня есть все причины полагать, что его внешняя поверхность несколько возвышается над уровнем земли. Вспомни те цепи, что выходят из наружных стен и будто крепят весь дом к скале. Что думаешь?..»
