После он сидел, отвернувшись, в углу небольшой комнаты, трясущийся, согнувшийся под бременем лет. Более он не сопровождал привычным
Во вторую ночь, когда я приблизился к Харфагеру, он внезапно вскочил с бешеным криком:
– Слышу, слышу – звон первых колокольцев!
И едва он прохрипел эти дикие слова, как и моего ныне болезненно чувствительного слуха достиг отдаленный глухой вой. Несомненно, в том далеком месте, откуда он исходил, звучал ужасающий пронзительный вопль. Заслышав этот звук, Харфагер зажал уши руками и помчал вперед, не видя дороги; я устремился за ним в черные глубины особняка. Мы оба мчали, покуда не очутились в круглой комнате, залитой красноватым отсветом канделябра. В дальнем конце алькова стояла кровать, а на полу близ нее лежала леди Сверта. Темно-седые пряди в беспорядке окутывали ее главу, как морские волны; всюду были разбросаны клочья волос, вырванных с корнем. На ее горле алели следы пальцев душителя. Мы подняли ее на кровать и, найдя в шкафу настойку, влили ей меж стиснутыми зубами. На отрешенном, бесчувственном лице леди я не счел признаков смерти – и, так как облик ее мне казался с самого начала отталкивающим, поспешил поручить ее заботам Харфагера.
При следующей встрече я заметил, что манеры моего друга претерпели изменения – и весьма неприятные притом. Он держался самодовольно и важно, как неумеха, назначенный на важную работу, знающий, что не сдюжит ее, – и все же бодрящий себя пустыми словами: «Ну, за дело! Время не ждет! Ухнем». Его атаксичная[59] походка вызывала у меня отвращение. Я осведомился о леди и происхождении следов на ее теле. Низко склонившись к Харфагеру, я расслышал глухой вкрадчивый ответ:
– Тайная попытка покушения на ее жизнь была свершена этим кощеем, Эйтом.
Его слова искренне удивили меня, но он, судя по всему, не разделял моего чувства. На мои неоднократные вопросы о причине пребывания в доме такого слуги и роде его службы он не мог дать внятного ответа. Эйт, по словам Харфагера, был взят в особняк во время его долгого отсутствия в годы юности. Он знал лишь, что Эйт отличался необычной физической силой. Откуда и зачем он явился, не ведала ни одна живая душа, помимо леди Сверты – боявшейся или, по крайней мере, постоянно отказывавшейся посвятить Харфагера в тайну слуги. Собственно говоря, добавил он, со дня его возвращения на Рейбу леди по каким-то причинам хранила молчание касательно семейных дел и ни разу не поступилась своим же негласным запретом.
Подверженный неприятной суетливости, мой друг собрал все семейные летописи и разложил их в хронологическом порядке. Он связал и пометил стопки документов, а потом, заручившись моей помощью, отвернул все портреты в доме лицами к стене. В ход этих его трудов то и дело вклинивались приступы головокружений – по пять раз на дню Харфагер падал, не в силах устоять на ногах. К его привычным жалобам добавилось сетование на то, что
Но в один прекрасный день мой друг снова ожил и помолодел. Он вошел в мои покои, пробудив меня ото сна; я видел безумное ликование в его глазах, когда он страстно изрек:
– Вставай же! Буря началась! О, она великолепна!..
Да, я уже ощущал ее – в страстном омуте ночного кошмара, в томительной атмосфере комнаты. Буря разразилась; я видел ее в зловещих отсветах лампы на искаженном лице Харфагера.
Я посмотрел на часы: было девять утра, – и оживленно вскочил с кровати. Харфагер пошел прочь горделивой поступью юродивого древнего пророка. Я бросился вслед за ним. Тряска здания явственно усилилась; иногда дом на секунду замирал и будто прислушивался, затаив дыхание. То и дело мне мерещились едва различимые отзвуки каких-то далеких причитаний и воплей, подобных плачу иудеев в Раме, – но были ли они плодом моего воображения или завываниями бури, я не мог судить. Слышались мне и отчетливые звуки орга́на. Воздух дома полнился смутным предчувствием беды.
Ближе к полудню я увидел Харфагера, с лампой в руке торопившегося по коридору босиком. Поравнявшись со мной, он скользнул по мне взглядом, но едва ли признал и резво припустил мимо; однако потом – замер, вернулся и крикнул мне в ухо:
– Ну что, готов это ощутить?..
