13 друзей Лавкрафта полностью

– Думаю, – раздраженно бросил я, – что здесь могло и не быть злого умысла. Слишком уж ты торопишься с выводами! Любое жилище, даже прочно стоящее на земле, может быть разрушено сильной бурей – тем паче на такой земле, в таком месте! Может, архитектор как раз таки предусмотрел, что, если цепи порвутся, дом за счет проседания будет спасен?

«По крайней мере, у тебя нет недостатка в милосердии», – ответил мой друг. Затем мы вернулись к той книге, что читали вместе.

Харфагер еще не до конца утратил давнюю привычку к исследованиям, но больше не мог принудить себя к чтению. Он то отбрасывал, то снова брал в руки очередной толстый том, меряя шагами круг света, вычерчиваемый лампой. Бывало и так, что я, даже не слыша собственного голоса, читал ему вслух. По прихоти его настроения те немногие книги, что лежали в пределах его терпения, все имели в своем посыле нечто плутовское или хотя бы напыщенно-спекулятивное: «Жизнь великого скупердяя» Кеведо; или «Небесная система» Тихо Браге; прежде всего, «Сила и провидение Бога» Джорджа Хейквилла. Однако как-то раз, когда я читал, Харфагер прервал меня ни с того ни с сего тезисом: «Чего я не могу понять, так это того, что ты, ученый, должен верить, будто жизнь обрывается вместе с остановкой дыхания».

С этого момента тон нашего чтения изменился. Харфагер повел меня в библиотеку, расположенную в самой нижней части здания, и час за часом с торжеством обрушивал на меня труды, доказывающие продолжительность жизни после «смерти». Каково мое мнение, спросил он, о рассказе барона Верулама про покойника, еле слышно молившегося в гробу? Или о пульсирующем на прозекторском столе мозге мертвого каторжника? Когда я выказал свое недоверие, он, казалось, удивился и напомнил мне о том, как извиваются мертвые кобры, о долгом биении лягушачьего сердца после «смерти». «Она не умерла, но спит»[58], – процитировал он. Идеи Бэкона и Парацельса о том, что суть жизни заключена в духе или флюиде, была для Харфагера доказательством того, что такой флюид по самой своей природе не может подвергнуться внезапному уничтожению, в отличие от органов, пронизываемых его током. Когда я спросил его, какой же предел он установил для сохранения «жизни» в «мертвых», он ответил: когда разложение зашло так далеко, что нервы уже нельзя назвать нервами, когда голова отделена от тела на уровне горла и крысы прогрызли в мозгу дыры – да, только тогда Царица Ужаса воистину занимает трон. С неосмотрительностью, присущей мне до житья на Рейбе, я задал вопрос: не прозревает ли он остатки жизни в теле матери? Какое-то время мой друг простоял в задумчивости, а затем написал: «Даже если бы я не имел оснований полагать, что жизни меня и моей тетки хоть как-то зависят от полного прекращения ее существования, все равно следовало бы принять меры предосторожности и убедиться в постепенном разрушении ее тленной оболочки; посему я намерен быть в курсе того, как продвигается дело». Он объяснил, что кишащие в склепе грызуны со временем потрудятся и над его родительницей – но не смогут проникнуть к области горла, так сперва им придется прогрызть себе путь через три шнура, протянутые сквозь отверстия в трехдольной крышке гроба. Тем самым они заставят колокольчики звенеть – один за другим.

Зимнее солнцестояние прошло, начался новый год. Ночью я спал глубоким сном, когда в мою комнату вошел Харфагер и встряхнул меня. Его лицо выглядело ужасно в ярком свете свечи. За короткое время с ним произошла зримая перемена – вряд ли он был прежним. Он походил теперь на беднягу-араба, в чьи удивленные глаза в ночи заглянул Ифрит.

Он сообщил мне, что услышал странные прерывистые звуки, напряженно-скрипучие, словно подвешенные в воздушном пространстве на нитях, готовых вот-вот разорваться от натяжения. Затем он спросил, не соглашусь ли я, во имя милосердия, проводить его в крипту. Мы пошли; Харфагер в страхе дрожал и впервые отставал от меня. В крипте он украдкой осмотрел несколько гробов. Глаза его ввалились, лицо исказила обезьянья гримаса.

Я заметил старую толстую крысу, юркнувшую прочь от лишенного изножья гроба, содрогавшегося на каменном постаменте. Когда Харфагер проходил мимо одной из самых коротких полок, единственный гроб, лежавший там, вдруг рухнул с высоты и разлетелся на куски у его ног. Харфагер издал вопль загнанного зверя и без чувств рухнул мне на руки. Пришлось мне нести его обратно в покои наверху.