Он поманил меня за собой. Мы встали у оконца во внешней стене, закрытого железной створкой. Когда он отодвинул защелку, ставня мгновенно распахнулась и ударила по кладке; порыв ветра, завывая, рванулся через проем. По коридору прокатилась гибельная волна, срывая со стен картины, потроша серванты и шкафы. Харфагер не смог удержаться на ногах; я же, пригнувшись и кое-как сохранив равновесие, прополз на коленях к оконному проему. Я ожидал увидеть там, снаружи, море – но все мои чувства поглотила кружащаяся, взвихренная тьма, будто изливавшаяся из какого-то вселенского прорыва в ткани неба. Над Рейбой более не светило тусклое солнце; все исчезло, смерклось. Улучив подходящий миг, мы с поднявшимся на ноги Харфагером сумели захлопнуть створку.
– Идем!.. – Он снова зажег свечу и подозвал меня. – Проверим-ка, каково приходится покойникам в Судный день, в эпицентре гнева Божия! – И мы побежали, но едва дошли до середины лестницы, как меня встряхнуло ощущение какого-то сильного толчка, глухого удара: такой не могло вызвать ничего, кроме обрушения на пол крипты целого стеллажа гробов. Я обернулся к Харфагеру и краем глаза заметил, что он панически удирает сломя голову по своим следам, зажимая руками уши и широко разинув рот. Затем страх настиг и меня, вселил дрожь в сердце – и отозвался малодушной мыслью, что теперь мне остается только бросить товарища в беде и задуматься о собственном спасении. Но все же некое отважное сомнение заставило меня в последний раз броситься на его поиски. Я долго бродил по полуночному дому в поисках света и, наконец обнаружив лампу, продолжал искать; так прошло несколько часов – воздух сгустился, и царивший вокруг раздрай обрел катастрофические масштабы. Звуки, похожие на отдаленные крики – фантомные, как вопли проклятых душ, – вонзались мне в уши крючьями. Чем ближе был вечер, тем увереннее начал я распознавать в баритоне водного каскада, приблизившегося вплотную, нечто новое: надрыв; восторженный свист; угрозу расправой; осознанный гнев, слепой и не находящий выхода.
Около шести вечера я нашел-таки Харфагера. Он сидел в темноте, склонив голову и сложив руки на коленях. Лицо ему закрыл упавший чуб, из ушей текла кровь. Правый рукав его одеяния был разорван – как я предположил, еще во время повторной попытки справиться с окном. Расцарапанная рука безвольно свисала вдоль тела. Какое-то время я стоял и слушал его бессвязное бормотание. Он вдруг резко поднял голову с криком
– Слышу, слышу… звон
И снова, лишь только проронил он эти слова, по всему дому пронесся приглушенный, но явственный вопль. Мгновенный приступ головокружения швырнул Харфагера на пол; я же, подхватив лампу, выбежал из комнаты, весь дрожащий, но охваченный решимостью. Вопль звучал еще недолго – не то наяву, не то лишь как эхо в ушах. Подбежав к покоям леди, я заметил в дальнем конце коридора распахнутую дверь оружейной комнаты; я бросился внутрь, схватил боевой топор и собирался уже прийти на помощь даме, когда Эйт, сверкая глазами, выскочил из дверей ее спальни. Подняв свое оружие, я с криком устремился к нему, готовясь поразить врага; однако я случайно выронил лампу – и не успел опомниться, как топор был выбит из моей руки, а самого меня отбросили назад. И все же света из комнаты оказалось достаточно, чтобы я разглядел: костистый мерзавец и сам забежал в оружейную, где я только что разжился секирой. Я тотчас налег на обшитую сталью дверь и запер ее на все запоры, надежно пленив Эйта. Потом я вошел в комнату леди. Она лежала, свесившись с кровати в алькове; склонившись над ней, я услышал громкий предсмертный хрип. Взгляд, брошенный на растерзанное горло, убедил меня, что ее последний час уже пробил. Я уложил ее на кровать, задернул траурно-черный, как нельзя более подходящий к ситуации драп и отвернулся от ужасного зрелища. На секретере поблизости я увидел записку – очевидно, для Харфагера:
