13 друзей Лавкрафта полностью

Воистину, шум и вода показались мне тогда страшнее пламени, и я задумался: вдруг ад не жарок, а стыл, как эти волны, хлещущие по ногам? Я пробирался по лестнице, шагая прямо по бурным потокам, чудом уворачиваясь от падающих тут и там обломков потолка и стен. В разлитой кругом мертвенной синеве мокрые гобелены полоскались на шквальном ветру; пол под ногами кренился, как палуба судна в шторм. Вся вода, что попала в здание, мчалась в каком-то одном направлении – и тоже по кругу. Вращение конструкции смяло и снесло самый крупный, выдающийся вперед портик здания в три страшных удара – и после этого ощутимо ускорилось. Быстро, еще быстрее, все быстрее – дом лихорадочно кружило, пока свирепая буря «счищала» с него выступающие части, превращала массивное строение в вихрь обломков. С трудом миновав наваленные куски стены, в открывшейся комнате увидел я моего товарища – и остолбенел. В снопе потустороннего синего света он вращался сам – в том же направлении, что и дом! Его волосы развевались, щеки дрожали, глаза запали в орбиты от ужаса, а язык вывалился наружу, как у подстреленной собаки. Я побежал прямо к нему, объятый скорбью и негодованием, но колонна голубого огня резко забрала вбок и унесла его от меня в самую гущу разрушения. Я потерял Харфагера в этой круговерти, но обнаружил, что стою на первом этаже – прямо напротив крыльца, через которое впервые ступил под своды проклятого за́мка. Дверь слетела с петель к моим ногам, буря обдала меня морозным дыханием. Водяной напор сильно хлестнул меня в спину, и я, пушечным ядром вылетев наружу, провалился в брызжущую ледяной шрапнелью бездну вод…

Река милосердно понесла меня прямо в море. Даже под водой слышал я ужасный треск – будто скорлупа самого мироздания трескалась по швам. Едва он стих, как поток прибил меня к густо облепленной водорослями базальтовой опоре полуразрушенного моста. Удар о каменную мель чуть не выбил из меня дух. С усилием подняв голову над водой, я сумел-таки подтянуться и выползти на замыленный деревянный настил, откуда дальше, барахтаясь на брюхе, двинулся прочь, через лужи и дождевые заслоны. Синеватый свет стелился у меня над головой – тот же, что сейчас пронизывал останки дома Харфагеров.

Обернувшись единственный раз, я увидел, что никакого дома, собственно, больше нет – а северное небо горит до самого зенита, как единый волнисто-изменчивый океан безумных огней. Это было северное сияние. Ежесекундно его трепещущий узор выстраивал все новые и новые колонны, пирамиды и обелиски: ярко-красные, лиловые и розовые. Колыхаясь как будто в такт буре, эти фигуры колдовским образом сложились в необъятную сверкающую орифламму[60], в мультиплицированный ад сияющих радуг – и именно к одной из них, верю, воспарил шлейф фантомно-синего свечения из вороха обломков, растаяв и затерявшись где-то там, в поднебесной выси. Потом над самым горизонтом горний сполох явил незыблемую северную корону, чистую регалию ослепительной яркости, райского блеска.

Блаженные слезы нахлынули на меня при виде этого величественного явления. Так вышло, что именно оно возвестило для меня конец ужаса, уход наваждения – будто чья-то могучая рука отдернула с глаз моих пелену заблуждений и неверия.

И тогда, скорбя о потере друга и рыдая на коленях от счастья собственного спасения, я воздел руки к небесам – в жесте благодарности за чудесный Рефидим[61] и дар избавления от всех искушений, скорбей и трагедий острова Рейба.

Перевод с английского Григория Шокина

Три дня назад! Клянусь небесами, кажется, что это целая вечность. Но я потрясен – а мой разум развратен. Недавно я впал в кратковременную кому, в точности напоминающую приступ petit mal[63]. «Гробницы, черви и эпитафии» – вот моя мечта. В моем возрасте, с моим телосложением – ходить, шатаясь, как пораженный человек! Но все это пройдет: я должен взять себя в руки. Но мой разум развратен. Три дня назад! Кажется, целая вечность! Я сидел на полу перед старой шкатулкой, полной писем. Попались письма Космо. Совсем я про них забыл! Увядшая бумага! Воистину, я уже не могу называть себя молодым человеком. Я сидел и читал вяло, восхищенный воспоминаниями. Ностальгия – малая смерть! Удушить, убить ее в себе я должен, иначе в гроб мне прямая дорога. Я снова несся по галерее гармоник менуэта, вновь кружился в вальсе, видел кругом себя помпезные канделябры, освещавшие разгар и буйство пирушки, перетекающей в свальный грех.