С недавних пор во мне утвердилась привычка проводить бо́льшую часть дня во сне, в то время как ночью я брожу вдоль и поперек города под седативным действием настойки, ставшей необходимой для моей жизни. Такое теневое существование не лишено своего очарования! Немногие, сдается мне, смогли бы долгий период подвергаться влиянию этих чар, не переживая элевации чувств, глубокого благоговейного трепета. Жизнь на краю ночи в самой сути своей – вечное торжество. Бледный свет луны озаряет торфяники сполохами; полночный час непрогляден, как нутро крипты. Ночь – царство не только лишь Гипноса, но еще и Танатоса, настоянное на горьких и обильных слезах Изиды. В три часа ночи, ежели где-то поблизости проезжает экипаж, звук копыт обретает величие громовых раскатов. Как-то часа в два, на углу, я приметил на паперти монаха: там он сидел, мертвый, зловеще оскалившись и подобрав под себя ноги. Одна рука покоилась у него на колене, другая же была закинута за голову – да так, что шишковатый окостенелый перст указывал ввысь на Бетельгейзе, альфа-звезду, с окровавленным мечом Ориона на плече. Тело монаха ужасно распухло от водянки. Во всем возвышенном есть, безусловно, доля гротеска! Буффон – он, воистину, тоже сын ночи.
На пустынной лондонской площади, как мне кажется, даже днем я слышал стальной, серебристо-звенящий звон маленьких башмачков. Было три часа тяжелого зимнего утра, на следующий день после того, как я заново открыл для себя Космо. Я стоял у перил, глядя на облака, словно плывущие под парусом луны, закутанной в плащи несчастья. Обернувшись, я увидел миниатюрную даму, очень роскошно одетую. Она направилась прямо ко мне. Голова ее была непокрыта; янтарный каскад волос небрежно удерживал на затылке богатый на драгоценные каменья узел. Изобилием щедрого декольте она живо напомнила мне Парвати, крутобедрую богиню любви из сладких фантазий браминов.
Она обратилась ко мне с вопросом:
– Ты чего здесь прозябаешь, дорогой мой?
Ее красота взволновала меня, а темнота ночи – покровитель утех. И я ответил ей:
– Я, как видишь, загораю под луной.
– Это не твои слова, – заметила она, фыркнув, – а цитата из «Цветов Сиона» старика Драммонда[68].
Оглядываясь назад, я не могу вспомнить, удивил ли меня этот ответ, хотя, конечно, он
– Я пуст душою, в самом деле. А ты откуда явилась?
– Можешь догадаться и сам.
– Твоя красота ослепительна. Наверное, ты спустилась с Млечного Пути.
– Ты далеко берешь, голубчик. Я всего лишь иду с благотворительного бала в Сохо.
– Вот как? Одна – пешком по морозу?
– Да, ведь я стара и ко всему отношусь философски. С Млечного Пути, говоришь? Ну, там-то я не была, но заверю тебя точно: никакой атмосферы на обратной стороне Луны нет, и все, кто считают иначе, – глупцы. А вот на Марсе обитала когда-то раса, чьи веки обладали той же прозрачностью, что у стекла. Их глаза были обозримы в ходе сна – и всякий их сон вычерчивал крошечный образ на просвечивающем сквозь веки зрачке. Не воображай, что я всего лишь заурядная шлюха! Согласиться на провожатого – признать себя дамой, а в Ничто это лишнее. Пусть младая Эос правит колесницей, запряженной четверкой коней; Артемида шляется в одиночестве! Не заслоняй мне остаток света, Диогена ради! Я следую домой.
– И далеко ли дом твой?
– Близ Пикадилли.
– Может, возьмем экипаж?
– Мне экипаж не требуется, благодарю. Расстояния для меня ничего не значат. Идем.
Мы отправились в путь. Моя спутница, не теряя времени, установила между нами расстояние, напомнив цитату из «Испанского курата» о том, что открытая местность – это среда, не располагающая к любви. Напомнила она мне и о талмудистах, считавших людские руки самыми священными частями тела, – так что и за ручку я ее подержать не смог. Шагала она быстро и уверенно, и я еле поспевал за ней порой. Ни одна кошка не прошмыгнула мимо нас по дороге. Наконец мы остановились у двери особняка на улице Сен-Джеймс. Дом был темным, слово «сдается» намалевали на окнах без занавесей. Моя спутница поднялась по ступенькам и пригласила меня следовать за ней. Закрыв за собой дверь, я оказался во тьме. Я услышал, как она восходит, – и вдруг меня осветили лучи света, обнаружившие широкие ступени мраморной лестницы. Их не покрывало ни ковра, ни отделки, только толстый слой пыли поверх камня без прикрас. Когда я начал подниматься, моя спутница спустилась обратно, подошла ко мне и шепнула:
– На самый верх, дорогой мой.
