– Твое имя? Уж не думаешь ли ты, что я не знаю твоего имени, как и всего, с тобою связанного? Мериме! Не ты ли сидел вчера на полу, читая обо мне в письме Космо?
– Ах! – воскликнул я – и тут же с пересохших губ посыпались истерические смешки. – Ах-ха-ха-ха! Так это ты, Селесша! Память моя застыла и посерела, Селесша! Пощади меня, ибо я иду долиной смертной тени, увядший и старый! Погляди на мои волосы, Селесша, на эту несводимую седину! Погляди на меня, дрожащего, помраченного! Я давно уже не тот, кого знала ты по пышным оргиям у Космо! О, Селесша…
– Тебя заносит, смерд! – выпалила она с искаженным нечеловеческой злобой лицом. – Селесша умерла от холеры десять лет назад, в Антиохии. Я лично отерла пену с ее губ. Нос ее успел сильно сгнить еще до погребения; он так сильно ввалился в череп, что левый ее глаз…
– Нет, ты… ты – Селесша! – кричал я. – В голове моей воют голоса демонов, и клянусь святым Господом, Селесша, пусть от тебя и пахнет сейчас тленом и преисподней, я сожму тебя в объятиях – хоть живую, хоть проклятую…
Я мгновенно бросился к ней, и в тот самый миг по ушам моим резанул обвиняющий окрик: «Сумасшедший!» – словно десять тысяч змей разом прошипели это слово… В этот момент я окунулся в облако токсичных гнилостных испарений, будто провалился в могилу, а перед моими глазами промелькнула величественная, воздетая до самого небосклона, бесформенная колонна, нагроможденная из иссеченной, гниющей плоти… Но прежде чем руки смогли охватить пустоту, меня с силой, сравнимой с мощью титана Бегемота, бросило назад. Я отлетел к дальней стене комнаты – ударился головой – лишился чувств…
…Когда солнце уже заходило, уступая ночи, я лежал без сна и безучастно смотрел на грязную крышу над головой, и на грязное же кресло, и на жестяной подсвечник, и на бутылку, мною выпитую. Стол был маленький, запачканный, обыкновенный, без скатерти даже. Все здесь выглядело так, будто простояло много лет. В остальном комната пустовала, мираж роскоши испарился. Внезапное воспоминание охватило меня. Вскочив на ноги, я, спотыкаясь, побрел сквозь сумерки на улицу.
Поведаю вам про один случай, коему был очевидцем. Верить мне или нет – дело ваше. Я уже стар, пишу с трудом. Дело было сорок лет назад, во дни работорговли, далеко на Юге.
В те годы в распоряжении у Чарльза К. Браунрига имелось двести сорок пять черных и пятнадцать сотен акров хлопковых полей. Он был дитя своего времени, но его почему-то совершенно по-особому ненавидели и боялись: другого такого страшного типа в южных штатах поди сыщи. Был он дюжий мужик с алой харей и ороговело-сухими, как клюв птицы, губами. Он всюду расхаживал с винтовкой через плечо, задумчиво теребя седую козлиную бородку. Его обширные угодья с рассеянными по ним амбарами и хибарами раскинулись близ Клифтонвилля, что в Южной Каролине. Плантаторский дом окнами взирал прямо на поля. Без суда и следствия и, кажется, ни за что, Браунриг пристрелил из своей винтовки минимум пяток негров – все это в округе знали, но обвинять в жестокости не спешили. Что-то в этом Чарльзе К. Браунриге было такое, что к нему даже власти особо не совались, – ну, скажем так, некая злая мощь.
И вот однажды, в разгар сезона пятьдесят девятого года, на пост, откуда хозяин следил за сбором урожая, взбежал марон и выпалил:
– Масса, масса, а Джесс и Брамс от нас деру дали!
Брамс был черным парнишкой лет двадцати, а Джесс – квартеронкой с фигуркой как у Венеры. Они оба, конечно же, принадлежали Браунригу с потрохами, но – вот незадача – друг дружке приглянулись с первой же встречи и вот теперь подались тайком в леса и долины в напрасной надежде отыскать свободу и счастье.
В то утро Браунриг ходил с панамой, надвинутой до самых глаз, и реакция на новости считывалась лишь по губам да подбородку. Так вот, из бороды он выдернул пару волосков, а сухие губы сложились в окаменело-жестокую ухмылку. Вообще, не все так радужно у него шло в последнее время: хлопок пару лет подряд давал скудные всходы, а тут еще и негры сбегают! Так что, едва марон доложился ему, захотелось хозяину отвести душу: взмахнул Браунриг рукоятью хлыста, и язвящая полоса воловьей кожи прошлась с грозным стрекотом по ногам марона. Работяга от лютой боли так и стал приплясывать на месте!
Браунриг был странный тип, очень уж отличался от большинства плантаторов. Иной на его месте, отбросив кнут в высокую траву и переступив через корчащегося раба, пошел бы собирать собак и лошадей в погоню за беглецами. Но Чарльз, напротив, никуда сейчас не спешил. Покопавшись в кармане жилета, он извлек на свет божий три мелких камешка черного цвета, выстроил их рядком на левой ладони и минуту-другую пристально на них глядел. То были колдовские амулеты
