Подд был человеком науки до самых кончиков пальцев; я обнаружил, что он пылает врожденной страстью к природе; и я выяснил – не могу припомнить, у него самого или у других, – что у Подда была манера время от времени покидать человеческое общество, теряясь на несколько дней в лабиринте гор, вздымающих к луне область озера Сакунэй.
Никакой груз дел, никакие доводы или заботы не могли удержать Подда дома, в уюте Смолл-Форкс, когда его соблазнял зов дикой природы. Эта характерная причуда преподобного была давно известна в городке, где к ней относились со смирением и снисходительностью. Он родился милях в сорока от Смолл-Форкс; мне показалось, что он знает леса и горы Британской Колумбии так же хорошо, как фермер – свой двухакровый лужок.
Итак, спустя недели две после его второго визита меня достигла внезапная весть о том, что в голове у преподобного Томаса Подда что-то помутилось. Да и могло ли обойти меня это известие, если слухи о пасторе вызывали насмешки по всей округе далеко за пределами Смолл-Форкс?
Поговаривали, что как-то субботним вечером преподобный вернулся домой из очередного долгого странствия, наполненного праздным общением с природой. Утром в воскресенье он пришел в молитвенный дом возмутительно поздно и нетвердым шагом, точно помешанный лунатик, взошел на кафедру, – без сутаны! – без колоратки! – со сползшими подтяжками! – а затем, водрузив локти на лежавшую там же Библию, пристально и с издевкой взглянул на свою малочисленную черную паству и принялся глумиться и насмехаться над нею.
Он открыто назвал прихожан толпой обезьян, шайкой черномазых лепечущих младенцев; сказал, что стыдится их всем сердцем, ибо они так невежественны и затеряны во мраке; и все, что содержится в их неотесанных башках, – пустота; никто из них, кроме него, Подда, не разумеет ничего; он единственный средь людей познал то, что знает, и узрел то, что видел…
Что ж, его глубоко уважали за интеллект, красноречие и несомненную искренность в христианском служении, и потому община, похоже, восприняла это непристойное выступление с большой терпимостью. Возможно, прихожане надеялись, что это было лишь помрачение ума, каковое скоро пройдет; но, когда преподобный сразу после указанного события снова отправился в горы, исчезнув на несколько недель – никто не ведал, где он скитался, – это было уже чересчур. Поэтому, вернувшись наконец в город, он узнал, что место его занял другой темнокожий священник.
С той минуты социальное падение Подда стало неудержимым. Он довел себя до бедности и ходил в лохмотьях. Жена и две дочери отрясли прах со своих ног и покинули Смолл-Форкс – предпочитая самостоятельно где-нибудь искать средства к существованию, насколько я понимаю. Но Подд остался или, во всяком случае, часто попадался на глаза в Смолл-Форкс, когда снисходил до городка, спускаясь сюда после горних блужданий.
Мне довелось видеть его пьяным на набережной; подтяжки Подда свисали до колен, шляпа совершенно истрепалась – хотя я уверен, что он так и не сделался пропойцей. Как бы то ни было, тонкий слой внешнего лоска стерся с него, будто едва намеченный рисунок, и преподобный всецело погрузился в дикое состояние. Чем он жил, я не знаю.
Однажды днем я встретил его возле новой судостроительной верфи, которую «Канадская тихоокеанская железная дорога» возвела в полумиле от Смолл-Форкс. Подд сидел на куче сосновых бревен, сложенных на обочине дороги. Его голая грудь и нога виднелись в прорехах одежды, глаза пожирали небо, где замерла дневная луна. Но, завидев меня, он блеснул великолепными зубами, беспечно вскричав на французском:
Я прервал его болтовню, спросив:
– Подд, что это было, в конце концов, – ваше внезапное низвержение от святости к порочности?
– О, наконец-то вы спрашиваете о чем-то дельном! – беззаботно бросил он, подмигнув мне. Я заметил, что он прискорбно отощал; кожа приобрела шафрановый оттенок, скулы, казалось, вот-вот обнажатся, а в глазах горел огонь, присущий человеку, переживающему длительную экзальтацию. Желая по мере сил помочь ему, я сказал:
– Должно быть, что-то случилось внутри или вовне; вам лучше обо всем поведать мне, и тогда я смогу что-нибудь для вас сделать.
Он тотчас же раздраженно заметил:
– О, вы мыслите так же, как дурная толпа глупых детишек, заблудших во тьме!
– Вот как, – отвечал я, – но, если вы так мудры, почему бы вам не раскрыть свою тайну, дабы мы также обрели мудрость?
– Скажу вам откровенно, – его голова дергалась вверх и вниз, губы сжались, – сомневаюсь, что кто-либо может выдержать это зрелище; да тут у любого смельчака волосы поседеют!
– Какое зрелище? – спросил я.
– Зрелище ада! – вздохнул он, чуть воздев руки.
Помолчав с минуту, я сказал:
– Ну, это ерунда, Подд.
– Конечно, сэр, наверняка так и есть, раз вы так говорите, – тихо проговорил он грустным голосом. – Разумеется, именно это говорили Галилею, когда он утверждал, что земной шар движется.
